СТЕКЛЯННЫЙ ЗАМОК

Через два часа в особняке раздался телефонный звонок. Виктор, который как раз спускался к завтраку, поднял трубку. Я стояла в тени коридора, затаив дыхание.

— Что?! Как это случилось? — голос Виктора сорвался на крик. — Он цел? Где он?!

Мать выбежала из спальни, Карина замерла на лестнице.

— Виктор, что случилось? — прошептала мама.

— Артём... — Виктор выглядел постаревшим на десять лет. — На заезде у него отказали тормоза. Он влетел в ограждение на огромной скорости. Машина в хлам. Его везут в ту же клинику, где была Даша.

Карина вскрикнула и осела на ступеньки. Мать бросилась к Виктору. А я... я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Я не хотела, чтобы он разбился. Я хотела, чтобы он проиграл. Но реальность оказалась жестче.

Мы поехали в больницу. В коридоре стояла гнетущая тишина. Виктор метался из угла в угол. Через час вышел врач.

— Жизни ничего не угрожает. Сломаны ребра, сильное сотрясение и вывих плеча. Ему повезло — системы безопасности сработали, но тормозная система... она просто перестала слушаться в самый ответственный момент.
Когда Виктора пустили в палату, я осталась в коридоре. Но через десять минут он вышел, выглядя крайне озадаченным.

— Даша, он просит зайти тебя. Только тебя.

Я вошла в палату. Артём лежал на высокой подушке, обмотанный бинтами. Его лицо было в ссадинах, правый глаз заплыл, но левый... левый горел тем самым адским огнем.

Как только дверь закрылась, он прохрипел:

— Подойди сюда.

Я подошла к кровати. Он схватил меня за край худи здоровой рукой, притягивая к себе.

— Ты... — его дыхание было тяжелым, пахло лекарствами. — Это была ты. Жидкость в бачке. Я почувствовал это на третьем круге. Тормоза стали как вата.

— У тебя нет доказательств, Громов, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам механик. Плохо проверил машину перед стартом. Халатность. Твой отец очень разочарован. Он думал, ты профессионал, а ты чуть не убил себя и не опозорил его фамилию из-за собственной невнимательности.

Он сжал ткань еще сильнее, костяшки его пальцев побелели.

— Ты чуть не убила меня, сумасшедшая дрянь.

— Я дала тебе то, чем ты пугал меня. Реальность. Ты хотел, чтобы я исчезла? Теперь ты прикован к постели, а я буду ходить по этому дому. И каждый раз, когда ты будешь чувствовать боль в ребрах, ты будешь вспоминать, что «приблуда» умеет кусаться.

Артём вдруг отпустил мою одежду и хрипло рассмеялся, закашлявшись от боли.

— Знаешь, что самое смешное, Волкова? Отец приказал, чтобы за мной кто-то присматривал дома, пока я не встану на ноги. Карина в истерике, она не может на меня смотреть. Мачеха занята салонами.

Он посмотрел на меня с такой ненавистью, которая граничила с диким восторгом:

— Угадай, на кого он возложил эту почетную обязанность? Ты будешь моей сиделкой ближайшие три недели. Мы будем заперты в одной комнате, Даша. И я обещаю... эти три недели станут для тебя персональным адом. Ты сама подашь мне тот ключ на девятнадцать, чтобы я закончил начатое.

Моё сердце пропустило удар. Это была не победа. Это была ловушка, в которую мы попали оба.
Дом превратился в клетку, где прутья были сделаны из его приказов и моей вины. Виктор был непреклонен: «Даша, ты единственная, кто достаточно дисциплинирован и не падает в обморок от вида крови, в отличие от Карины. Помоги ему, это поможет вам сблизиться как брату и сестре».

Сблизиться? Это было всё равно что запереть в одной комнате спичку и бочку с порохом.

Артёма перевезли в его крыло — огромное пространство, обставленное темным деревом и кожей, которое теперь пахло антисептиками. Он лежал на кровати, бледный, с тугой повязкой на ребрах, но его язык оставался таким же острым, как осколки зеркала.

— Воды, Волкова, — бросил он, не открывая глаз.
Я подала ему стакан. Он отпил глоток и тут же выплеснул его мне под ноги.

— Слишком теплая. Принеси изо льда. И поживее, моя нога сама себя не вылечит.

Я стиснула зубы. Моя собственная лодыжка всё еще ныла, а плечо горело под пластырем, но я развернулась и пошла за льдом.

Весь день прошел в режиме «подай-принеси».

— Подушку поправь.

Я поправила

— Нет, выше.

Я подняла еще выше

— Еще выше.

Я подняла еще выше

—  Ты что, специально пихаешь её мне под сломанные ребра?

— та твою мать, хватит уже как ребенок — возмущенно возразила я

— делай что говорю — произносит он и я выравниваюсь

— Свет слишком яркий, задерни шторы.

Я завернула шторы как он сказал
—  Теперь темно, открой одну.

Я открыла одну и пошла к выходу

— Книгу принеси. — кинул он мне в след

— а книга тебе зачем? — повернулась я к нему

— читать буду

Я закатила глаза и подала с полки ему книгу

— Не эту, из кабинета отца.

— да чтоб тебя.... — я пошла в кабинет его отца и принесла ему книжку

— Принеси телефон.

— Он? — я кивнула на тумбочку.

— Я сказал принеси, — медленно повторил он.

Я молча подошла и подала.

— Разблокируй.

— Зачем?

— Затем, что мне скучно, — его взгляд был холоден. — А тебе полезно.

— Листай.

— Слушай, у тебя руки целы, можешь сам полистать.

— Я сказал — листай, — резко перебил он. Я присела на кровать рядом с ним и начала перелистывать ленту.

— Зайди в чат с Кариной.

Я даже спрашивать не стала. Зачем?

— Пиши.

— Что?

— Дорогая, скоро я поправлюсь, и мы продолжим эту страстную ночь.

Я облизнула губы и не удержалась:

— Ты придурок.

— Нет, — кивнул он и спокойно добавил: — А ты именно это напишешь.

Я резко отложила телефон.

— Я не буду этого делать!

— Будешь, — холодно сказал он. — Иначе ты просто не поймешь, что такое мое терпение.

Я молча вздохнула. Его глаза блестели от удовольствия, что он меня контролирует.

— Принеси чай. И быстро, — добавил он после паузы.

Я вышла и пошла на кухню делать ему чай. В голове было, как только он выздоровеет я его придушу. Я сделала чай и пошла в его комнату.

— держи — я поставила поднос с чаем ему на ноги

— ну куда ты ставишь, на тумбочку

Я переставила чай на тумбочку.

— дай хлебнуть глоточек.

—да ты заебал, у тебя невеста есть, пусть и ухаживает за тобой. — я вскрикнула но дальше продолжила ухаживать ведь было его жалко

К вечеру я едва держалась на ногах. Усталость накатывала тяжелыми волнами, а шрамы на руках начали пульсировать от постоянного контакта с водой и антисептиками, которыми я обрабатывала его ссадины.

— Время перевязки, — сухо сказала я, подходя к кровати с подносом.

— О, неужели «сестренка» готова прикоснуться к монстру? — он усмехнулся, хотя я видела, как он поморщился, когда попытался сесть.

Я начала осторожно разрезать старые бинты на его груди. Его кожа была горячей, дыхание — прерывистым. Когда я коснулась области ребер, чтобы наложить свежий слой, мои пальцы невольно задрожали. Не от страха — от дикого переутомления и той самой боли в фалангах, которая всегда возвращалась в моменты пикового стресса.

Артём замолчал. Он перестал язвить. Я чувствовала его взгляд на своей макушке, пока я возилась с бинтом.

Моя рука дрогнула так сильно, что я случайно задела его ссадину на боку.

— Черт... — прошептала я, пытаясь унять дрожь.

— Ты сейчас в обморок рухнешь, — вдруг сказал он. Голос был лишен привычного издевательства. Теперь в нем была странная, холодная наблюдательность.

— Не дождешься, Громов, — я закусила губу, стараясь закрепить край бинта.

Он резко перехватил мою кисть своей здоровой рукой. Я дернулась, но он держал крепко. Он перевернул мою руку ладонью вверх, рассматривая дрожащие пальцы и белые шрамы, которые на фоне моей бледности казались светящимися.

— У тебя руки ходят ходуном, — он поднял глаза на моё лицо. — Ты не ела с утра. И ты хромаешь сильнее, чем вчера.

— Тебе-то что? — я вырвала руку. — Ты ведь этого и хотел. Чтобы я сдохла, обслуживая твое величие.

— Я хотел, чтобы ты ушла, — он откинулся на подушки, не сводя с меня глаз. — А не чтобы ты превращалась в тень. Ты выглядишь жалко, Волкова. Твое мученичество меня не трогает, оно меня бесит.

— Меня не волнует, что тебя бесит, — я начала собирать мусор с подноса. — Я делаю это ради матери и Виктора.

— Ложь, — он выплюнул это слово. — Ты делаешь это, потому что считаешь себя виноватой в том, что тормоза отказали. Ты думала, что это будет просто «урок», а чуть не стала убийцей. И теперь ты пытаешься искупить грехи, моя мне ноги.

Я замерла. Он попал в самую точку. Это чувство вины грызло меня изнутри сильнее, чем любая его насмешка.

— Иди спать, — бросил он, отворачиваясь к стене. — Если ты завтра уронишь мой завтрак из-за своих трясущихся лап, я лично расскажу отцу, кто добавил «присадку» в мой тормозной бачок.

— Ты не расскажешь, — я подошла к двери. — Потому что тогда тебе придется признать, что девчонка из панельки сделала тебя в твоем собственном гараже. А твоё эго этого не переживет.

Я вышла и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось в горле.

Он знал. Он всё знал, но молчал. И это было самым страшным оружием в его арсенале.