СТЕКЛЯННЫЙ ЗАМОК

После возвращения из больницы Артём будто стер ту ночь из памяти. В особняке он вел себя так, словно я — назойливое насекомое, которое он случайно не раздавил и теперь об этом жалеет.

Швы на плече тянули кожу, а нога при каждом шаге отзывалась тупой болью, но я отказывалась показывать слабость. Я ходила сама, вцепившись пальцами в перила, когда никто не видел.
Утром я зашла в ванную и замерла. Моя косметичка была вывернута в раковину.

Любимые духи — единственный подарок отца до того, как он сошел с ума — были разбиты. Стеклянное месиво вперемешку с разлитой тоналкой пахло так сладко и удушающе, что меня замутило. На зеркале помадой было выведено одно слово: «УБИРАЙСЯ».

Я вытерла зеркало рукавом, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

В столовой Артём сидел один, лениво листая ленту в телефоне. Перед ним стоял кофе, от которого шел пар. Он даже не поднял головы, когда я вошла, прихрамывая сильнее, чем обычно.

— Тебе идет этот запах, Волкова, — бросил он, не глядя на меня. — Запах дешевой шлюхи и разбитых надежд. Совпадает с твоим внутренним миром.

— Это были духи моего отца, Громов, — я подошла к столу, опираясь руками на край. — Ты не просто подонок, ты — мелкий воришка, который воюет с женскими вещами. Это всё, на что у тебя хватает смелости?

Он медленно отложил телефон и поднял на меня взгляд. В нем не было ни капли раскаяния — только ледяное превосходство.

— Твой отец — никчемный алкаш, который избивал тебя до крови. Я сделал тебе одолжение, избавив от этого запаха. Скажи «спасибо», что я не выбросил вместе с духами и тебя.

Я не выдержала. Схватила его чашку с кофе и выплеснула прямо ему на светлую рубашку.
Артём вскочил, стряхивая капли, его лицо мгновенно исказилось от ярости. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума, и перехватил мою руку, сжимая запястье прямо поверх свежего бинта.

— Ты совсем страх потеряла? — прошипел он. — Думаешь, раз ты вся в швах, я тебя не трону? Ты здесь никто. Приживалка. И если я захочу, ты будешь вылизывать эту рубашку языком.

— Попробуй, — я смотрела ему прямо в глаза, хотя от боли в запястье темнело в глазах. — Тресни меня. Покажи всем, какой ты «герой». Виктор как раз за дверью.

Он дернул меня на себя, так что я уткнулась носом в его мокрую от кофе грудь.

— Отец видит то, что я хочу, чтобы он видел. Для него ты — проблемный подросток с суицидальными наклонностями, который портит жизнь его новой жене. А я — любящий сын, который пытается тебе помочь.

Он оттолкнул меня так резко, что я едва не упала, ударившись больным бедром об угол стола.

— Завтра у нас прием. Приедут партнеры отца. Если ты появишься там в своих драных кедах или откроешь рот — я сделаю так, что твоя мать узнает, откуда на самом деле взялись шрамы на твоих руках. Я скажу ей, что ты сама это делаешь, чтобы привлечь внимание. Как думаешь, кому она поверит? Мне или «нестабильной» дочери?

Я стояла в пустой столовой, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Он бил под дых. Он знал, что мама — моё единственное слабое место.
Вечером ко мне заглянула Карина. Она выглядела растерянной.

— Даш... Артём сказал, что ты разбила свои вещи в приступе гнева. Он очень просил меня присмотреть за тобой. Сказал, что ты... опасна для самой себя.

— И ты, конечно, веришь ему, — я отвернулась к окну.

— Я не знаю, кому верить! — воскликнула она. — Он выглядит искренне обеспокоенным. Даша, может, тебе правда нужно поговорить с врачом? Просто чтобы успокоиться...

Я поняла: он методично изолирует меня. Он превращает мою жизнь в особняке в одиночную камеру, где стены пропитаны ложью.

Вечер приема превратил особняк в декорацию к дорогому фильму. Всюду были цветы, официанты с шампанским и люди, чьи улыбки стоили дороже, чем весь мой прежний район.

Мать сияла в бриллиантах от Виктора, а Карина, как всегда безупречная, кружила среди гостей. Артём стоял у бара в идеально сидящем черном костюме. Он выглядел как принц, но я знала, что под этим дорогим пиджаком бьется сердце хищника. Он изредка бросал на лестницу короткие взгляды, ожидая моего появления. Он был уверен, что запугал меня.

Но я не собиралась прятаться.

Я выбрала самое открытое платье из тех, что купила Карина — жемчужно-серое, на тонких бретелях, с глубоким вырезом на спине. И самое главное — я не надела к нему ни пиджака, ни накидки. Я сняла все бинты.

Мои руки, исчерченные старыми шрамами и еще свежими следами от порезов зеркалом, были выставлены напоказ. Я лишь слегка припудрила самые яркие гематомы, чтобы они не выглядели как свежие раны, но фактура кожи, эти рваные полосы — свидетельства моей личной войны — были видны каждому.

Я начала спускаться по лестнице медленно, чеканя каждый шаг, несмотря на ноющую боль в ноге.

Шум в зале начал затихать, как только первые гости заметили меня. Шепотки поползли по рядам, как змеи в траве.

— О боже, что это у неё на руках?

— Это та самая дочь Елены? Кашмар...

Я видела, как побледнела мать. Видела, как Виктор нахмурился, пытаясь сохранить лицо перед партнерами. Но больше всего меня интересовала реакция Артёма.

Он застыл с бокалом виски в руке. Его глаза расширились, а челюсть напряглась так, что стали видны желваки. Он понял: я выставила его «заботу» и его угрозы на всеобщее обозрение.
Я подошла к нему первой.

— Чудесный вечер, не правда ли, «братец»? — я улыбнулась самой ядовитой из своих улыбок. — Ты так беспокоился о моем состоянии, что я решила: скрывать правду от твоих друзей было бы нечестно.

К нам тут же подошла одна из светских дам, не скрывая любопытства.

— Милочка, что с вашими ручками? Это... это авария?

Я перевела взгляд на Артёма. Он смотрел на меня так, будто хотел испепелить на месте. В его глазах читалось: «Я убью тебя за это».

— Можно и так сказать, — ответила я, поглаживая шрам на левом запястье. — В этом доме иногда бывает слишком много «острого» стекла и... неожиданных падений. Артём как раз был рядом, когда это случилось. Он так сильно «помогал» мне, что я до сих пор чувствую его поддержку.

— Даша просто очень впечатлительная, — Артём резко перехватил меня за локоть, его пальцы впились в мою кожу именно там, где был свежий шов. Он улыбался гостье, но его голос вибрировал от ярости. — У неё сложный период адаптации. Она склонна к... драматизму. Простите нас, нам нужно обсудить семейные дела.

Он буквально потащил меня в сторону пустой террасы, подальше от камер и глаз. Как только мы оказались в тени колонн, он развернул меня к себе и впечатал в стену.

— Ты совсем конченая?! — прошипел он, его лицо было в паре сантиметров от моего. — Ты выставила моего отца и меня на посмешище! Ты хоть понимаешь, что завтра об этих шрамах будет трепаться весь город?

— Пусть треплются, — я не отвела взгляд. — Ты хотел, чтобы я знала свое место? Вот моё место, Громов. Я — та самая грязь под твоими ногтями, которую ты не сможешь смыть своим дорогим парфюмом. Ты хотел выставить меня сумасшедшей? Теперь все видят, что «сумасшествие» в этом доме имеет вполне конкретные следы.

— Ты думаешь, это победа? — он засмеялся, и этот звук был страшнее любого крика. — Ты только что развязала мне руки, Волкова. Раз все и так думают, что я чудовище, мне больше не нужно притворяться «заботливым братом».
Он схватил меня за обе руки, выставляя мои шрамы на свет луны.

— Красиво. Похоже на карту твоих страданий. Хочешь добавить на неё еще пару маршрутов?
В этот момент на террасу вышла Карина. Она увидела нас — Артёма, который яростно сжимал мои изувеченные руки, и меня, прижатую к стене.

— Артём? Даша? Что здесь происходит? — её голос дрожал. — Артём, отпусти её... ты ей больно делаешь!

— Уйди, Карина! — бросил он, не оборачиваясь.
Но Карина не ушла. Она подошла ближе, и в её глазах, обычно мягких и доверчивых, вспыхнуло что-то новое. Она посмотрела на мои открытые руки, потом на перекошенное злобой лицо своего жениха.

— Нет, — твердо сказала она. — Я не уйду. Я видела, как она танцует, Артём. Эти руки... они не от «драматизма». Что ты с ней делаешь?