Глава третья
Когда мы вышли на шумную улицу, ни проезжающие мимо автомобили, ни толкающаяся толпа прохожих, ни даже редко накрапывающий дождик меня уже не раздражали и не печалили. К тому же, в окнах высотных домов начали загораться окна, неоновыми огнями сверкали и мигали всевозможные вывески, рекламы, яркие витрины всевозможных магазинов и бутиков привлекали взгляд, и оттуда доносилась целая смесь совершенно разной музыки. Всё это впервые за долгое время стало приносить мне удовольствие. Конечно, ведь я чувствовал себя так, точно мне снова двадцать!
— А я думала, всех знаменитостей преследуют папарацци, — заметила Эрика.
— Пожалуй, только очень знаменитых или интересных.
— Это ты так скромничаешь или на комплименты напрашиваешься?
— Нет, серьезно! Я не так уж популярен, так что и в папарацци нужды нет. Они нужны либо стильным парням, либо эпатажным мужикам, которые в любой момент могут выкинуть какой-нибудь трюк. Я не отношусь ни к одной из этих категорий, и выгляжу, как заблудившийся турист или уличный музыкант.
— Я так не считаю.
— Просто потому, что ты не можешь сказать иначе.
— Ты ошибаешься. Я всего лишь говорю то, что думаю.
— Мы можем остановиться здесь, — я указал на какое-то небольшое и вполне себе симпатичное кафе с целой кучей растений и цветов, расставленных и развешенных повсюду.
Так мы и поступили. Выбор оказался удачным, потому что сидеть в тихом и спокойном кафе и смотреть на шумный город было приятно. Пока я размещался за столиком у окна, пытался устойчиво разместить в безопасном месте гитару немки, чтобы она вдруг не упала, а потом искал взглядом официантку, чтобы получить меню, Эрика уже делала заказ у стойки. Когда я подошел, она с улыбкой обернулась ко мне:
— Сегодня можем ни в чем себе не отказывать, судя по тому, сколько всего звенит у меня в шляпе!
— На самом деле, я...
— Я не ела мороженого целую вечность, а в кафе-мороженых не была с самого детства. Просто удивительно! Я только что увидела лавандовое мороженое! Представляешь? Ты пробовал когда-нибудь? Никогда не видела ничего подобного. Я просто обожаю лаванду, в детстве я выращивала её на подоконнике, засушивала, заваривала чаи, добавляла в выпечку, что я только не делала! Какая ностальгия... А это апельсиновое, надо же... Инжир! Я никогда в жизни не пробовала инжир! Какой он на вкус?
— Он... Сладкий. Не знаю, с чем можно сравнить. Пожалуй, ни с чем.
— Грушевое... Лимонное... Мятное? Мне неловко признавать, то я за всю свою жизнь я пробовала только пломбир и шоколадное.
— Правда? — я не поверил своим ушам. — Даже в детстве?
— Как раз в детстве я их и ела. И шоколадное терпеть не могла. Я до сих пор не люблю шоколад.
— Тогда нужно обязательно всё попробовать! Нельзя же и дальше жить в неведении, — я улыбнулся и обратился к девушки за стойкой. — У вас есть свежевыжатые соки?
— Да, сэр, у нас есть апельсиновый, яблочный, морковный, ананасовый фрэш.
— Отлично, тогда...
— Вы что?.. Вы... Не будете мороженое, вместе со мной? — раздался расстроенный голос Эрики. Слова эти были произнесены с такой невыразимой грустью, что у меня сжалось сердце. Что же я за монстр такой, если отказываюсь разделить радость девушки, когда она заработала свои первые деньги и хочет разделить это событие вместе со мной таким очаровательным способом? — О, тогда, наверное, я тоже не буду. В конце концов, это всё ерунда. Вы правы. И что за глупая мысль — пойти в кафе-мороженое?..
Я рассмеялся.
— Раз уж я пообещал составить тебе компанию... Конечно. Почему нет? Кстати, это была отличная идея. В детстве мы с родителями праздновали каждый день рождения в таких кафе в Сан-Диего, только поменьше. Сегодня прямо день воспоминаний! — я улыбнулся и снова обратился к кассирше. — У вас есть какое-нибудь обезжиренное мороженое, желательно без сахара?
— Да, у нас есть шоколадный лайт и ванильный лайт.
В это время Эрика уже делала заказ другому молодому человеку за стойкой. Она с восхищенными и сверкающими глазами указывала пальцем на разные вкусы, и взгляд её разбегался в разные стороны. Она как будто была смущена своей детской наивностью, но ей хотелось попробовать всё. Тем не менее, она постеснялась и взяла по одному шарику всего первого ряда лотков с мороженым. Неуверенно кусая ноготь на пальце, заправив кудряшку за ухо, немка с тоской поглядела на второй ряд и быстро отвела взгляд.
Это выглядело очаровательно. И я всё-таки решил прийти ей на помощь. Поэтому заказал по каждому шарику второго ряда лотков мороженого. Это будет единственный раз, когда я сделаю исключение из своих правил. В конце концов, пусть сегодня мне будет двадцать. Моложе чем сегодня, я уже точно никогда не буду.
Мы уселись за столик друг напротив друга, и Эрика выглядела абсолютно счастливой. Когда она скользнула взглядом по моей увесистой миске с разноцветными шариками и поняла, что я взял ровно столько, сколько и девушка, ей явно стало легче.
— Предлагаю сделать, как в детстве, — объявил я. — Ставим всё на середину и пробуем каждый.
— А ты взял...
— Всё то, что не взяла ты.
Эрика рассмеялась:
— Это так мило! Отличная мысль, я согласна.
И мы принялись уплетать мороженое. Черт меня побери, я не ел его тысячу лет, и забыл, как это круто. Отказываться от него снова будет сложнее, чем в первый раз, но я старался не думать об этом. Нужно наслаждаться моментом.
— Что это? — задумчиво сведя брови, девушка пробовала очередной вкус. Она сосредоточенно смотрела в потолок, пытаясь понять, что только что съела. Я последовал примеру.
— Это и есть инжир.
— Правда? — воскликнула Эрика, взяв в рот ещё одну ложку. — Инжир? Вот это да! Мне очень нравится. Действительно, его сложно сравнить с чем-то, я такого ещё не пробовала.
— Как называется инжир в немецком?
— Файгенбаум.
— Как? — мне стало смешно от такого странного слова.
— Дер Фай-ген-ба-ум.
— Я знаю смешное немецкое слово. Не помню, откуда я его взял, но звучит великолепно. Извини, если исковеркаю, но, если память мне не изменяет, это... Ихел.
Девушка сделала смешную гримаску и покачала головой.
— Я не знаю такого слова, — она рассмеялась.
— Нет? Подожди, я уверен, что это что-то немецкое!
— Очевидно, нет, потому что я впервые слышу его! — она снова задумалась. — Подожди... Постой, ты же не... Айхель? — это слово она почти прошептала и тут же захохотала, закрыв рот рукой.
— Как ты сказала?
— Я не буду повторять, — через смех заявила Эрика, стараясь стать серьезнее.
— Айхель?
Девушка снова взорвалась от смеха, теперь ещё и потому, что из моих уст это слово прозвучало ужасно нелепо.
— Извини! — она подняла руки. — Всё в порядке, ничего такого.
— Это что-то неприличное, ведь так?
Продолжая смеяться, девушка качала головой. Мне самому стало смешно, хотя я и не понимал всего этого.
— Что? Как это переводится?
Эрика постаралась взять себя в руки и скрыть даже улыбку:
— Извини за мой смех. Это просто... Такое бывает. Мне просто очень понравилось, как ты это сказал. Американцы вообще смешно говорят на немецком. Неповторимое произношение, которое ни с чем не спутаешь.
— Да ладно, ты не из-за этого смеялась.
— Это... Слово переводится, как желудь. Ничего такого, — она всё ещё скрывала улыбку и даже прикрыла рот рукой, опуская взгляд.
— Желудь? Поэтому ты сказала, что не будешь повторять это слово? Айхель!
Немка снова не удержалась от смеха и откинулась на спинку стула, а я успел взять её за руку, чтобы потребовать ответ:
— Подожди-подожди! Так что это? Нет, ты скажи, иначе я выражусь так в кругу культурных людей и опозорюсь. И буду винить в этом тебя.
Эрика убрала за ухо кудряшку, успокаиваясь от нового порыва веселья.
— Извини. Я не соврала, это действительно переводится, как желудь. Просто у этого слова есть ещё одно значение. И оно... Неприличное.
— Какое? Теперь мне даже интересно, какому такому слову меня научили?
— Мне стыдно говорить.
— Я тебе разрешаю!
Девушка засмеялась.
— Спасибо, конечно, но, серьезно. Я не могу сказать это вслух.
— Тогда скажи мне на ухо, — и я наклонился над столом, за руку притягивая девушку ближе.
Она покраснела, и мне было сложно понять, почему именно. Из-за того, что я всё ещё держал её за руку, того, что она должна прошептать мне на ухо, или того, что ей приходится произнести вслух неприличное слово?
Тем не менее, девушка собралась и очень тихо, едва разборчиво прошептала, наклонившись:
— Это... Э-э... Головка... Полового члена...
Теперь уже и я сам рассмеялся.
— Отлично. Теперь осталось только выяснить, откуда я знаю это слово. Надеюсь, это не то, как меня кто-нибудь назвал на концерте или ещё где...
Эрика улыбнулась, в очередной раз заправляя за ухо прядь волос. Я не сразу обратил внимание на то, как она время от времени поглядывает на ту руку, которую я ещё не отпускал. Для меня это ничего не значило, ведь я часто брал за руки людей, просто по привычке, но немка явно была смущена, и в её голове уже проносилась целая куча вопросов. Тогда я решил не играть больше на её нервах и слабой психике, если уж это вызывает у неё такие эмоции. Так что я как бы невзначай отпустил её руку, чтобы поправить волосы. Не заметить, как она облегченно выдохнула, было невозможно.
— Лаванда? — уточнил я, попробовав ещё один шарик мороженого.
— Да! — радостно воскликнула девушка. Теперь она уже не выглядела такой смущенной, как секунду назад. — По-моему, это одна из самых идеальных вещей, которую я когда-либо пробовала. Не знаю, что может быть лучше лаванды в этом мире.
Я улыбнулся.
— Авокадо.
— Что? — удивилась девушка.
— Ты сказала, что не знаешь, что может быть лучше лаванды. А я говорю, что это авокадо. Лично я не знаю, что может быть лучше авокадо. У меня в Сан-Диего есть ферма, на которой я выращиваю авокадо. Так вот, когда я был там, мне казалось, что я попал в рай, и лучше места в мире не найти.
— Ничего себе! А сейчас?
— Что сейчас? — настал мой черед удивиться.
— Ну... Ты говоришь в прошедшем времени, вот я и решила уточнить. Сейчас всё не так? Или что-то случилось с фермой?
— Э-э... Хороший вопрос. Вообще-то, насколько я знаю, с ней всё в порядке, она на месте. А вот почему сейчас мне уже не кажется это место таким превосходным, я ещё пытаюсь понять. Но я по-прежнему обожаю авокадо.
— Я впервые встречаю человека, который по-настоящему любит этот... Фрукт. Если это действительно фрукт.
— Тебе не нравится?
— Я его не понимаю. Оно ведь... Никакое! Уж извини. Наверное, нужно быть помешанным на здоровом образе жизни, чтобы обожать авокадо и считать его любимым фруктом?
— Так и есть! Я и мороженое не ел не меньше трех лет. Я вегетарианец, который практикует сыроедство с недавних пор.
— Правда? — Эрика сморщила носик. — А по-моему, это скучно. Всё равно нам всем помирать. Только вот эта афроамериканка, например, помрет счастливой и сытой, потому что она всё-таки съела чизбургер, о котором мечтала весь день. И запила всё это колой, как следует. Если есть возможность получать удовольствие от еды, то почему бы ей не воспользоваться? Я с этим согласна. Хотя я и не большой любитель фастфуда, но ради этой теории готова была бы съесть что-нибудь ужасно неполезное.
Я рассмеялся. А что? У этой мысли тоже есть право на жизнь, и Эрика может быть права в равной степени, что и я со своим вегетарианством. Просто я нашел то, что больше подходит мне, а девушке было хорошо и комфортно уплетать сладкое и позволять себе вредную пищу. А ещё она не боялась сказать об этом.
Вдруг до моего слуха донеслась какая-то фольклорная мелодия флейты. Моя собеседница быстро взяла в руки телефон, который из которого и доносилась приятная музыка одновременно с вибрацией.
— Извини. Ничего, если я отвечу?
Вопрос показался мне забавным. Нет, серьезно, как часто у вас в последнее время спрашивали разрешение ответить на звонок? У меня такое было лишь однажды, и очень давно, когда я разговаривал с каким-то серьезным англичанином.
Я кивнул.
Девушка чуть отодвинулась от стола и отвела взгляд, ответив на входящий звонок. Я думал, что говорить она будет на немецком, поэтому поначалу даже не прислушивался, пока до слуха моего не донеслись знакомые и понятные английские слова:
— Нет, только такое, извините. Нет, не вышло. Я думала, может быть, потом, если вам понравится... Что? О... — её глаза стали печальными. — Нет, ничего. Да, конечно, вы правы, спасибо. Конечно! Нет, всё в порядке, я понимаю. Спасибо. Нет, я не планировала. Да... Да, хорошо. До свидания.
Она положила трубку и на секунду задумалась, приложив палец к подбородку. Затем стала что-то печатать в своем телефоне. А когда собиралась уже отправить кому-то СМС, то чуть нахмурилась, а потом заулыбалась и лукаво взглянула на меня.
— «Великий танцор»? Это ты великий танцор, да?
— Разве нет? — я улыбнулся. — Попробуй с этим поспорить.
Девушка со смехом подняла руки:
— Как я могу? Это было бы ужасно грубо с моей стороны. Называть великого танцора невеликим и не танцором?
Я снова взял в руки телефон девушки. Мне хотелось узнать, какую ещё музыку она слушает. Потому что то, что стояло у неё на звонке, мне понравилось. Достал свои наушники и нажал на первый попавшийся сохраненный трек. Это была средневековая английская баллада. Эрика взяла второй наушник и, полулежа на столике, мы оба стали задумчиво смотреть перед собой.
— Мне нравится, — прокомментировал я, включая следующую песню. Она была взята из какого-то сериала, и называлась «Танцы друидов» и напоминала пение лесных нимф. Остальные тоже, так или иначе, были связаны с чем-то в этом роде. Я также нашел много композиций ирландской певицы Энии и классических произведений Эдварда Грига, Пуленка и Рахманинова. — Вот так набор! Даже удивительно, как в этот список затесались мои песни.
— Это ведь не всё, что я слушаю. Вообще-то, у меня довольно странный вкус, потому что я смешиваю очень разные жанры.
Действительно, чуть позже я нашел и Корин Бейли Рей, и старые кантри-песни Тейлор Свифт, и какие-то джазовые бенды, и ещё много немецких исполнителей, которых я не знал.
— Но никакой попсы?
— Почти, — пожала плечами Эрика. — Она кажется мне однообразной и неинтересной. Поэтому мне очень жаль тех исполнителей, которые со временем уходят в поп-музыку. Наверное, это прозвучит грубо, я вовсе не хочу показаться злой или ревностной, но такие люди исчезают для меня, как музыканты.
Зато это именно то, что, кажется, происходило со мной. Пока мы слушали забавную немецкую народную песню, которую время от времени не удерживалась и начинала подпевать с улыбкой Эрика, я переименовал свой номер в её телефоне на «Скучный травоед».
— Знаешь, это звучит здорово. Недавно закончился мой тур по Азии, и я думал, что эта тема помешает мне в развитии новой эры, нового альбома. Но теперь я под впечатлением от всех этих фольклорных мотивов, и мне хочется связать будущие песни именно с этим. Возможно, это даже будет мой первый европейский тур!
— О Боже, я только что подала талантливому певцу идею для нового альбома! — весело воскликнула Эрика, улыбаясь. — Жизнь удалась! Мое имя напишут где-нибудь в титрах? В прочем, это не важно. Главное, что я сама буду знать правду.
— Ты пишешь стихи, да?
Девушка скромно пожала плечами:
— Вроде того.
— А если бы я написал музыку, ты смогла бы сочинить для неё слова?
— Ты имеешь в виду, песню? Чтобы я написала песню?
— Например, песню, да. Ты бы смогла?
Девушка серьезно задумалась, даже чуть нахмурилась и неуверенно пожала плечами в очередной раз. Она покачала головой, глядя куда-то в сторону. В этот момент немка показалась мне особенно красивой. Такая задумчивая, серьезная, несколько взволнованная.
— Я в этом не уверена. Ведь я пишу несерьезные песни, просто так, для себя, для удовольствия. И, как оказалось, это не то, что нужно для сцены. Я не сонграйтер, я — это просто я. Мне нравится писать стихи, и я это делаю. Если ты хочешь, чтобы я написала песню для тебя, то это плохая идея, Джейсон. Для такого тебе нужен профессионал.
— Нет! — воскликнул я. — Похоже, что именно ты мне и нужна. Человек, который пишет для удовольствия и делает это потому, что ему это нравится. Это то, что я искал.
Эрика неуверенно улыбнулась:
— Подожди, Джейсон... Ты очень быстро всё решил, не успев хорошенько подумать. Ты слышал только одну мою песню. Откуда ты можешь знать, что у меня получается хорошо или плохо?
— Я это просто знаю.
— Я возвращаюсь в Германию через три недели, — выпалила девушка на одном дыхании. С этим аргументом было сложно поспорить. Но я не терял оптимизм.
— Это не проблема. Если не управимся за эти три недели, тогда в Германию приеду я.
Эта мысль пришла ко мне в голову всего за секунду, но я уже был уверен в ней на все сто процентов.
— Мне нужно закончить альбом до конца этого месяца. И ты будешь в Лос-Анджелесе до конца месяца. Всё сходится! По-моему, это судьба.
— Я не знаю, Джейсон. Я не так уверена в этом...
— По крайней мере, мы попробуем! Кто нам помешает? У меня уже есть некоторые наброски. А некоторые песни нужно просто закончить или залатать в них дыры. Мне нужна некоторая помощь человека, которому нравится писать песни, вот и всё.
— Что ж, я попробую помочь, чем только смогу, — Эрика улыбнулась.
Когда мы вышли из кафе, дождь совсем разошелся. Если бы на мне был пиджак или какая-нибудь куртка, я мог бы проявить галантность и одолжить её девушке, но у меня ничего такого не было. А сама Эрика и без этого выглядела счастливой в своей шляпе-котелке. Вместе с платьем из пятидесятых она напомнила мне героиню черно-белых фильмов. Немка с восхищением взглянула на ночной дождь в большом городе и обернулась ко мне:
— Спасибо, Джейсон, за то, что ты составил мне компанию. Мне было очень приятно познакомиться и поговорить. Я и мечтать не могла, что когда-нибудь познакомлюсь со знаменитостью. Я отлично провела время и, надеюсь, не слишком тебе надоела за это время.
— Ты собираешься домой? Потому что я собирался тебя проводить.
— Проводить? Меня? — Эрика была удивлена. Но в следующую секунду она заулыбалась и, готов поспорить, даже покраснела. Это было бы больше заметно, если бы небо уже окончательно не стемнело. Мне и самому захотелось улыбаться от такой милой реакции. — Спасибо, конечно, но... Ничего страшного, я и сама могла бы добраться до дома. Это не так уж далеко.
— Я знал, что ты это скажешь. Я тебя услышал. А теперь пойдем, я всё равно тебя провожу. Если, конечно, ты не будешь против. Может, я не в курсе, и ты скрываешь свое место жительства?
— Вовсе нет! — Эрика рассмеялась.
— Мы могли бы переждать дождь, — я снова взглянул на темное небо.
— Но ведь это неинтересно!
И девушка вперед меня пошла по улице. Она не переставала улыбаться, и наблюдать за ней поэтому было приятно.
— Почему ты приехала именно в Лос-Анджелес? — решил поинтересоваться я по пути. — Ради этого города ты переплыла океан. Мне интересно, у тебя были какие-то конкретные цели?
— На самом деле, я уже побывала в других городах, но остановиться решила именно в Лос-Анджелесе. Мне здесь понравилось. Я вообще полюбила Калифорнию. С самого детства меня тянуло в большие и шумные города, прямо как в фильмах. Вот, мечта сбылась, теперь я в Лос-Анджелесе со своей гитарой, живу в небольшой квартирке своей подруги, пока она на Гавайях, притворяюсь американкой, пою песни на улицах и чувствую себя счастливой.
— Тем не менее, ты неразрывна с природой, да?
— Ты прав. Я выросла на окраине маленького городка, всё детство проводила в саду возле дома или на озере, которое было недалеко. Находила какое-нибудь дерево с густой листвой и читала там книги в одиночестве. У меня не было друзей, поэтому так я развлекала себя. Выращивала растения, засушивала, готовила отвары, чаи или ещё что-нибудь в этом роде.
— Звучит здорово. Такие воспоминания приятно слушать.
— Но не очень приятно рассказывать, — призналась Эрика. — Так прошла почти вся моя жизнь. Больше в ней ничего не происходило. У меня нет никаких захватывающих историй, приключений, безумных поступков. Наверное, поэтому в Америке я стараюсь восполнить это, как только могу. Для меня это уже приключение — прогулка по ночному городу или пение в подземном переходе, в парке. Поедание разных видов мороженого в центре города на первые заработанные деньги...
Я восхитился такому признанию. Эта девушка так чиста, наивна, незапятнанная цивилизацией, вседозволенностью и развратом современного мира. Это кажется удивительным и прекрасным. Она совсем юна и очаровательна.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать. А тебе, Джейсон?
— А мне тридцать шесть. Ты учишься в университете?
— Да, на переводчика.
— Какие иностранные языки ты изучаешь?
— Английский, итальянский, французский и латынь.
— Звучит впечатляюще! А почему ты не захотела связать жизнь с музыкой, если тебе это нравится? К тому же, ты пишешь песни.
Эрика улыбнулась:
— Как я уже говорила, я пела однажды в ресторане, и это был не лучший опыт в моей жизни. Зарабатывать на жизнь пением вообще чрезвычайно сложно. Не думаю, что я к такому готова. Мой максимум — это пение в подземных переходах, пожалуй.
— А если бы я предложил тебе помощь?
— Ты и так оказал мне большое доверие, предложив помочь с написанием песен! — немка рассмеялась.
— Я говорю не об этом. Я могу помочь раскрутить тебя, как певицу. Если ты запишешь свой альбом, например. Почему бы не...
— Джейсон, — оборвала меня девушка. Она продолжала улыбаться, но взгляд её при этом был решительным. — Давай закроем эту тему, пожалуйста? Это очень мило с твоей стороны, но сейчас я понимаю, что это не то, что мне нужно. Это не моя судьба, не моя жизнь. И вообще, почему мы разговариваем обо мне? Ведь я совсем ничего не знаю о тебе. Это так грубо с моей стороны! Расскажи о себе?
— Не знаю, что именно я могу рассказать. Мне тридцать шесть лет, середина жизни. Недавно я вернулся из тура по Азии и понял, что мне не доставляет удовольствие ничего из того, что раньше меня радовало. И вообще, меня больше как будто ничего не радует. Но сегодня я встретил отличного и талантливого собеседника, который помог мне преодолеть мою печаль.
Девушка задумчиво опустила голову и пробормотала:
— Я и не знала...
— Не знала что?
— Нет, просто... Не думала.
— Не думала что?
— Ничего, — она отвернулась.
— Нет, скажи! Что ты не думала? — мне пришлось снова взять её за руку, чтобы она повернулась. Эрика убрала за ухо кудряшку.
— Я не хотела этого говорить. Это просто мысли вслух.
— Ну так скажи их полностью в слух.
— Мне просто показалось, что... Ты пошел со мной просто из вежливости. И всё это время ты сидел тоже из вежливости. И ты наверняка общаешься так со всеми своими поклонниками. Я не думала, что тебе действительно нравится так проводить время. У меня не получается угадать по твоему лицу какие-то мысли.
— Правда? — я был по-настоящему удивлен, услышав такое заявление. — Я не достаточно эмоционален? Мне всегда казалось, наоборот.
Эрика опустила взгляд. Я прекрасно понял, что это значит. Мне вообще было просто понимать эту девушку. Сейчас она была расстроена тем, что я не даю ей конкретных ответов на непрозвучавшие вопросы, которые её мучают. Из того, что я говорю или делаю, она не может понять, как ей относится к происходящему и что думать. Она не верит, что она могла мне понравиться, как женщина, и не может убедить себя в том, что это мое поведение ничего не значит. Я сжалился и решил привнести немного ясности:
— Я никогда не задерживаюсь в какой-либо компании, если она мне неприятна. И если у меня нет желания разговаривать, то я не разговариваю. Я не задаю вопросов, если мне неинтересно услышать ответ. В конце концов, я вообще никогда ничего не делаю просто так.
Как можно более небрежно я пожал плечами. А Эрика снова заулыбалась и наверняка покраснела. Под навесом кафе стояли уличные музыканты. Они играли веселую песенку из старого фильма, и блондинка восхищенно захлопала в ладоши:
— Это же из...
— Забавной мордашки, — подхватил я. Девушка обернулась ко мне.
— Точно! «Хлопай громче»! Ты смотрел?
— Конечно! Это ведь классика, — я стал хлопать в ладоши, делать какие-то движения, которые пришли в голову и петь веселую песню из старого фильма.
Музыканты тут же оживились, стали играть с ещё большим энтузиазмом, а немногочисленные посетители кафе наблюдали с удивлением, кто-то с умилением, как, например, Эрика. Я потянул её за руку и стал танцевать что-то вроде оживленного вальса. Всё это особенно здорово сочеталось с образом старомодной девушки. Она весело подпрыгивала и казалась совсем невесомой, когда я закрутил её в танце.
Потом мы совместно вытанцовывали ещё какие-то ретро-движения, Эрика даже вспомнила что-то из самого фильма. С таким пением и танцами мы устроили настоящее шоу для посетителей кафе. Благо, на тротуаре никто нам не мешал от того, что почти все спрятались от дождя. А мы пантомимой изображали сцену прощания и встречи, во время которой Эрика забралась на выступ уличного фонаря, а я, сделав эффектный оборот вокруг себя, подхватил её на руки и закружил. Эрика весело смеялась всё это время. Потом я снова поставил её на ноги, когда заканчивалась песня, и мы раскланялись, как знаменитые артисты, посылая воздушные поцелуи и размахивая руками, как звезды черно-белого кино на премии вручения Оскара. Кто-то из посетителей кафе нам зааплодировал, а мы со смехом поспешили удалиться.
— Ну вот, ещё одно приключение, — светясь от счастья, воскликнула Эрика. — Раньше я ещё никогда в жизни не танцевала ночью под дождем!
В это время мы как раз подходили к дому, где она жила. Это было типичный четырехэтажный дом из кирпича с каменной лестницей и широкими перилами, ведущими к одной хлипкой деревянной черной двери. Во многих окнах квартир уже горел теплый оранжевый свет.
— На самом деле, я тоже, — признался я. — Главное, чтобы всё это потом не омрачилось простудой.
— О... — у Эрики стал виноватый вид. — Это из-за меня ты был вынужден идти под дождем.
— Но в танцы, помнится, я пустился по своей воле. Это было весело, так что в любом случае стоило того! Я отлично провел время. А если бы мы не встретились сегодня, то мой вечер прошел бы ужасно скучно, как и всегда.
— Мой тоже, — призналась Эрика. — Сегодня был просто потрясающий день! Если бы я рассказала о нем кому-то, мне бы не поверили. Сказали бы, что я пересмотрела старых фильмов.
Мы остановились у лестницы. Эрика шагнула на первую ступеньку, а затем обернулась и неуверенно взглянула на меня.
— Ты, наверное, замерз. Не хочешь войти? Я могла бы заварить лавандовый чай. Или любой другой чай. Однажды я нашла на Бродвее чайную лавку и провела в ней не меньше двух часов. Оказывается, у них был чернильный чай из клитории... Это такой тайский синий чай из высушенных цветов растения под названием клитория. Они синего цвета, так что чай тоже получается синим. Я видела, это правда, он действительно яркого сине-фиолетового цвета! Говорят, что этот чай полезен для зрения, улучшает кровообращения и, кажется, что-то ещё... Я, наверное, слишком много болтаю, извини. Ты... Зайдешь?
Я заулыбался. Она нервничала и ужасно смущалась, поэтому так много говорила.
— Ты так много рассказывала про этот чернильный чай, что теперь я не смогу уснуть, пока, по крайней мере, не увижу его!