Пленник ветра

Смерть Айлин и рождение наследника наложили на дворец двойную печать — официального траура и скрытого ликования. Воздух в коридорах был густым от приглушенных разговоров, показной скорби слуг и тяжелых, невысказанных взглядов. Народ оплакивал юную королеву, погибшую при родах, и одновременно видел в ее смерти почти мистическое знамение — король остался один, посвятивший себя памяти прекрасной супруги и воспитанию сына. Легенда была выстроена безупречно.

Но под этим слоем лжи, как под тонким льдом, бушевали иные, темные течения.

Прошло несколько недель. Маленький Султан — пока его официально не назвали — жил в специально оборудованных детских покоях в самом безопасном крыле дворца. Комната была залита мягким светом, воздух пропитан запахом стерильности, детской присыпки и теплого молока. Няни, тщательно подобранные Минхо и проверенные Чаном, сменяли друг друга у кроватки. Ночью в соседней комнате дежурила одна из них, чутко прислушиваясь к каждому писку.

В одну из таких ночей, когда луна скрылась за плотными тучами, а ветер выл в башнях, пьяный Чонин решил, что настал его час.

Он пил один в своих покоях, прокручивая в воспаленном мозгу унизительные сцены: насмешки брата, холодный взгляд Минхо, дерзость этого выскочки-танцора. А теперь еще и этот ребенок — этот жалкий, купленный щенок, которого все будут считать законным наследником, отодвигая его, Чонина, кровного принца, еще дальше от трона. Ярость, зависть и обида, смешанные с большими дозами крепкого бренди, слились в одно черное, кипящее варево.

Он вышел в коридор, шатаясь. Его роскошный шелковый халат был распахнут, волосы растрепаны. Он знал расписание охраны. Знал проходы. Годы скрытого наблюдения и хакерства дали ему доступ ко всем планам дворца. Он проскользнул мимо спящего на посту солдата — тот мирно похрапывал, поддавшись снотворному, подмешанному Чонином в вечерний чай.

Дверь в детскую была заперта. У него был ключ. Сделанный тайно, месяцы назад, из простого любопытства и привычки иметь доступ ко всему. Дверь открылась беззвучно.

Комната была погружена в полумрак, освещенный лишь ночником в форме лампы Алладина, отбрасывавшей на стены мягкие, голубые тени. Воздух был теплым, сладковатым. В центре стояла большая резная колыбель из белого дерева. Чонин подошел, цепляясь за мебель. Заглянул внутрь.

Ребенок спал. Завернутый в голубое бархатное одеяльце, с пухлыми щеками и темными ресницами, лежащими на щеках. Он мирно посапывал, один кулачок поднесен ко рту. В этом беззащитном, невинном существе Чонин увидел все: торжество брата, крушение своих амбиций, символ лжи, которая теперь будет править страной.

«Без тебя, — прошептал он хрипло, его дыхание, перегаром и злобой, окутало личико младенца. — Без тебя все вернется на круги своя. Братец сломается. А танцор… танцора вышвырнут, как ненужную игрушку».

Он оглянулся. Няня в соседней комнате не шелохнулась. Его руки, холодные и влажные от пота, потянулись к декоративной шелковой подушке, лежавшей в изголовье колыбели — маленькой, мягкой, расшитой серебряными нитями. Он взял ее. Ткань скользнула в пальцах. Он наклонился над колыбелью, его тень накрыла ребенка целиком.

---

Феликс в ту ночь не спал. Его мучила бессонница, ставшая привычной спутницей с тех пор, как во дворец привезли ребенка. Он чувствовал свою вину перед этим маленьким существом, своей косвенной причастностью к его несчастной, лживой судьбе. Он ворочался, слушая, как ветер бьется в ставни, и в конце концов встал, чтобы пройтись по темным коридорам. Без цели. Просто чтобы двигаться.

Он оказался недалеко от детских покоев. И услышал звук. Тихий, едва уловимый — не плач ребенка, а странный, сдавленный хрип. Как будто кто-то пытается говорить или дышать сквозь ткань. Инстинкт, более острый, чем разум, заставил его броситься к двери. Она была приоткрыта. Он влетел внутрь.

Картина, открывшаяся ему, навсегда врезалась в память. Чонин, сгорбившись над колыбелью, с дикой, сосредоточенной гримасой на пьяном лице, вжимал шелковую подушку в лицо ребенка. Маленькие ручки и ножки судорожно дергались под одеялом, тихий, ужасающий клекот вырывался из-под розовой ткани.

У Феликса не было времени на крик, на мысли. Его тело взорвалось движением. Он перепрыгнул через низкий столик с пеленками, сбил Чонина с ног ударом плеча в бок. Тот, захваченный врасплох, ахнул, выпустил подушку и грохнулся на пол. Подушка отлетела в сторону. Ребенок, освобожденный, судорожно, с хрипом вдохнул воздух и зашелся в немом, беззвучном крике, прежде чем выдать пронзительный, испуганный вой.

Феликс, не обращая внимания на орущего младенца, навалился на Чонина. Ярость, черная и слепая, поднялась в нем такой волной, что перехватило дыхание. Он бил. Кулаками, локтями, не думая о технике, только о том, чтобы стереть с лица земли это существо, которое только что пыталось задушить беззащитного младенца. Чонин, сначала ошеломленный, попытался огрызнуться, но пьяный и застигнутый врасплох, он был слаб. Удары Феликса сыпались на него, глухие, тяжелые.

— Сволочь! Тварь! — хрипел Феликс сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как костяшки его пальцев горят от ударов о кости и мягкие ткани. — Он же ребенок! Ребенок!

Вошла перепуганная няня, за ней — сбежавшаяся охрана. Но прежде чем они успели вмешаться, в дверном проеме возникла еще одна фигура. Хёнджин. Он был без халата, только в темных брюках и белой, смятой рубашке. Его лицо в свете ночника было подобно лику карающего архангела — абсолютно белое, с горящими золотым адом глазами.

Он одним взглядом оценил ситуацию: плачущего ребенка в колыбели, Феликса, избивающего его брата, шелковую подушку на полу. Понимание ударило в него с физической силой. Он резким движением отстранил Феликса — не грубо, но твердо. Феликс, задыхаясь, отпрянул, его руки были в крови — не своей, чониновской.

Хёнджин наклонился над своим братом. Чонин, с разбитой губой и быстро заплывающим глазом, хрипел, пытаясь что-то сказать, оправдаться. Хёнджин не стал его слушать. Он занес руку и со всей силы ударил его по лицу. Удар был таким сильным, что голова Чонина отлетела назад и ударилась о паркет. Хлюпающий, влажный звук наполнил комнату.

— Ты… хотел… его… убить, — произнес Хёнджин отдельными словами, каждое из которых падало, как обух. Его голос был тихим, но в нем стоял такой лед, что даже плач ребенка на мгновение затих.

Он выпрямился, глядя на брата с таким отвращением, будто видел не человека, а ядовитого паука.
—Охрана! — его голос грянул, заполнив комнату. — Немедленно взять его. Связать. Заткнуть ему рот, чтобы не осквернял воздух своими воплями.

Охранники, бледные как смерть, бросились выполнять приказ. Чонина, бормочущего что-то невнятное, подняли и поволокли к двери. Хёнджин не смотрел на него. Он повернулся к колыбели. Няня уже держала ребенка на руках, укачивая, заливаясь слезами. Малыш, почувствовав безопасность, перешел на тихое, прерывистое всхлипывание.

Хёнджин подошел и очень бережно взял его из рук няни. Он прижал маленькое тельце к своей груди, закрыв ладонью затылок. Его глаза были закрыты, губы плотно сжаты. Он стоял так, качая ребенка, пока тот не затих полностью, утомленный пережитым ужасом.

Только тогда он открыл глаза и посмотрел на Феликса. Во взгляде было все: благодарность, ужас, любовь, бесконечная усталость.
—Ты спас ему жизнь, — тихо сказал Хёнджин.
—Я… я едва успел, — прошептал Феликс, глядя на свои окровавленные руки. Он начал дрожать. Теперь, когда адреналин отступал, накатывал шок.

Хёнджин передал ребенка няне.
—Отвезите его в мои покои. И ни на секунду не спускайте с него глаз. Вызовите врача, осмотреть.
—Слушаюсь, ваше величество.

Когда они остались вдвоем в опустевшей, опозоренной детской, Хёнджин подошел к Феликсу и обхватил его лицо окровавленными, но нежными руками.
—Ты дрожишь.
—Он… он хотел его задушить, Хёнджин. Подушкой. Просто так…
—Я знаю. Я видел.

Хёнджин притянул его к себе, и Феликс вжался в его плечо, давясь рыданиями, которые не мог сдержать. Не из-за страха за себя. Из-за той хрупкой, чуть не отнятой жизни. Из-за глубины падения, на которое способен человек.

Через час они были в кабинете Хёнджина. Король отдавал приказы Минхо, который явился с лицом, высеченным из гранита. Новость уже успела облететь дворец, но версия была иной — «покушение на наследника группой неизвестных, своевременно предотвращенное господином Феликсом и охраной». О Чонине не было ни слова. Пока.

— Отправить его в Кефкен, — приказал Хёнджин. Имелся в виду старый, полузаброшенный дворец на черноморском побережье, больше похожий на укрепленную тюрьму. — Под надежную охрану. Без связи с внешним миром. Никаких посетителей. Он останется там до конца своих дней. Если он попытается бежать… — Хёнджин сделал паузу, и в его глазах не было ни капли братской жалости, — охрана имеет право на крайние меры.

Минхо кивнул.
—Понял. Легенда?
—Психическое расстройство на почве горя от смерти отца. Отправлен на лечение в уединенное место. Так и будет.
—А что с его сторонниками при дворе?
—Займись ими. Аккуратно. Но не оставь ни одного на значимом посту.

Когда Минхо ушел, Хёнджин подошел к окну. Рассвет только начинал окрашивать небо в грязно-розовые тона.
—Я передумал, — сказал он вдруг, не оборачиваясь.
—В чем?
—Не буду называть его Османом. Это имя — олицетворение власти, завоеваний, тяжести. Он уже получил свою долю тяжести в первый же месяц жизни. — Хёнджин повернулся. Его лицо в сером свете зари было усталым, но спокойным. Решение созрело. — Я назову его Сухо.

«Сухо». Тишина. Покой. Мир.

Феликс почувствовал, как что-то сжимается у него в горле.
—Это красивое имя.
—Это не имя. Это обет. — Хёнджин подошел к нему. — Обет, что я сделаю все, чтобы его жизнь была тихой и мирной. Чтобы он не знал больше таких ночей. Чтобы он… просто жил.

Он взял Феликса за руки, посмотрел на засохшую кровь на его костяшках.
—И тебе я даю тот же обет. Ты больше никогда не будешь вынужден драться за нашу жизнь в темноте. Я создам эту тишину. Костями, если потребуется.

В ту ночь дворец избавился от одной ядовитой змеи в своих стенах. Но цена была высока. Невинность была нарушена. И маленький Сухо, даже не зная того, стал центром новой, еще более ожесточенной войны — войны за его безопасность, за его будущее, за тот хрупкий «покой», который ему обещали.

«Перед лицом абсолютной, беззащитной чистоты всякая грязь, всякое зло становятся видны как никогда. И только тогда понимаешь, за что на самом деле стоит сражаться — не за власть, не за любовь даже, а за право этой чистоты на существование». — Эта мысль пришла в голову Феликсу позже, когда он смотрел, как Хёнджин спит в кресле, держа на груди спящего Сухо. Два самых важных человека в его жизни, связанные теперь не только тайной и чувством, но и кровью, страхом и обетом. И он знал, что готов стать их щитом. Даже если этот щит будет сделан из той же лжи, что и их общая жизнь.