Пленник ветра

После ночи, переполненной адреналином, яростью и холодным ужасом, утро принесло с собой призрачное, хрупкое спокойствие. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна личных покоев короля, казался слишком ярким, слишком нормальным, словно насмехаясь над тем мраком, что едва не поглотил все несколько часов назад.

В покои Хёнджина нагрянули врачи — не те, что участвовали в спектакле, а настоящие, лучшие педиатры страны, вызванные под предлогом планового осмотра наследника после «недавних тревожных событий». Их было трое: пожилой, седовласый профессор с руками, тонкими и точными, как у хирурга, и двое его молодых ассистентов. Воздух быстро наполнился запахом стерильности, медицинского спирта и едва уловимой нотой профессионального напряжения.

Маленький Сухо, выкупанный и перепеленанный растерянной, но безмерно благодарной няней, лежал на огромной кровати отца на специальной пеленальной подушке. Он был раздет до подгузника, его крошечное, совершенное тельце казалось еще более хрупким под пристальными взглядами чужих людей. Но ребенок, к удивлению всех, вел себя спокойно. Он лишь морщил носик, когда холодный стетоскоп касался его груди, и недовольно кряхтел при осмотре ушек и горлышка.

Феликс стоял у камина, прислонившись к мраморной полке, и наблюдал. Его руки, промытые дочиста, но все еще хранившие в складках кожи память о крови Чонина, были плотно сцеплены. Он следил за каждым движением врачей, за каждым изменением в выражении их лиц. Его собственное сердце билось неровно, пока профессор, закончив осмотр, не выпрямился и не обратился к Хёнджину.

— Ваше величество, — произнес он, и его голос был тихим, почтительным, но твердым. — Принц абсолютно здоров. Никаких последствий от… вчерашнего инцидента не обнаружено. Дыхательная система в полном порядке, рефлексы в норме, сердцебиение четкое и сильное. Он удивительно крепкий малыш.

Воздух в комнате, казалось, сдвинулся с места. Феликс почувствовал, как каменная глыба спадает с его плеч. Хёнджин, стоявший у изголовья кровати с лицом, высеченным из гранита, слегка дрогнул уголком губ — это было самое близкое к улыбке, на что он сейчас был способен.

— Вы уверены?
—Вне всяких сомнений. Конечно, учитывая стресс, который перенесла… королева… и сложные роды, мы будем наблюдать за ним особенно тщательно. Но на данный момент оснований для беспокойства нет. Он просто… немного устал от всей этой суеты.

Когда врачи, дав последние рекомендации по питанию и режиму, удалились, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина облегчения. Сухо, снова запеленутый в мягкое голубое одеяльце, лежал, разглядывая складки полога над кроватью. Его большие, темные глаза были ясными и любопытными.

Хёнджин подошел к Феликсу. Он молча взял его за руку, разжал пальцы и крепко сжал свою ладонь в его. Ничего не говоря, но говоря все этим жестом: «Прошло. Он жив. Спасибо».

Потом король повернулся к ребенку, и его строгое лицо смягчилось странным, непривычным выражением.
—Хочешь подержать его? — спросил он неожиданно. — Без тебя… его бы уже не было.

Феликс кивнул, чувствуя ком в горле. Он подошел к кровати. Хёнджин бережно, с неожиданной для таких крупных и обычно властных рук нежностью, поднял Сухо и передал его Феликсу.

Первый раз взяв на руки этого ребенка, Феликс почувствовал, как мир сузился до крошечного, теплого, дышащего комочка в его руках. Сухо весил так мало, но эта тяжесть была совсем иной — не физической, а эмоциональной. Он устроил его в сгибе своей руки, поддерживая головку. Младенец устроился, уткнувшись носиком в его грудь, и издал тихое, довольное гуканье. Феликс начал медленно, инстинктивно покачивать его из стороны в сторону, напевая под нос какую-то бессловесную, старую мелодию, которую, казалось, помнило его тело само.

Он не заметил, как Хёнджин отступил на шаг и наблюдал за ними. На лице короля играла сложная гамма чувств: нежность, боль, горькая ирония и что-то вроде мирного удивления.

— Смотри-ка, — тихо произнес Хёнджин, и в его голосе прозвучала та самая, редкая, чуть хрипловатая нота, которая появлялась, когда он был искренне тронут. — Ты с ним — прямо как мама.

Слова повисли в воздухе, нелепые и в то же время удивительно точные. Феликс поднял на него взгляд. В его собственных глазах стояли слезы — не горя, а какого-то щемящего, сокровенного чувства.
—Это неправильно, — прошептал он. — Его мама… её нет.
—Его мама была сделкой, — поправил Хёнджин, подходя ближе. — А та, что держит его сейчас, спасла ему жизнь и качает так, будто знает, как это делать, тысячу лет. Так что, по-моему, все правильно.

Он протянул палец, и Сухо инстинктивно ухватился за него своей крошечной, идеальной ручкой. Хватка была удивительно сильной.
—Видишь? Он тоже так думает.

Феликс улыбнулся сквозь слезы. Он снова опустил взгляд на ребенка, который уже начинал дремать, убаюканный покачиванием и теплом.
—Он засыпает.
—Значит, пора за работу, — сказал Хёнджин, и его тон снова стал деловым, но без прежней жесткости. — Подгузник нужно сменить, а потом покормить. Молоко должно быть уже готово.

Он подошел к столику, где стоял стерилизатор и несколько бутылочек с подогретым детским питанием. Феликс, не выпуская Сухо из рук, наблюдал, как король, сняв с себя дорогие перстни и отложив их в сторону, с сосредоточенным видом приступает к делу.

Хёнджин расстелил на кровати свежую пеленку, достал пачку подгузников, влажные салфетки и присыпку. Его движения сначала были немного неуверенными, скованными, но быстро обрели уверенность. Он уложил Сухо на пеленку, ловко расстегнул липучки на старом подгузнике, аккуратно протер кожу салфетками, нанес присыпку и застегнул новый. Все это он проделал с такой серьезной, почти научной сосредоточенностью, что Феликс не мог не улыбнуться.

— Где ты научился? — спросил он.
—В интернете, — не отрываясь от дела, ответил Хёнджин. — Есть такие видео. Очень подробные. И Минхо прислал мне пятидесятистраничную инструкцию, составленную, кажется, по стандартам спецназа. — Он закончил, поправил подгузник и взял бутылочку, капнув несколько капель смеси себе на запястье, чтобы проверить температуру. — Иди сюда.

Феликс сел на край кровати, все еще держа Сухо. Хёнджин устроился рядом и протянул ему бутылочку.
—Держи. Он уже знает твой запах. Пусть ест.

Феликс взял бутылочку и поднес соску к губам младенца. Сухо, почуяв молоко, сразу же ухватился за нее и начал сосать жадно, громко, с закрытыми глазами. Его маленькие ручки беспомощно дергались в воздухе, и Феликс поймал одну из них, дав ему свой палец. Малыш тут же сжал его.

Они сидели так в тишине, нарушаемой лишь звуком сосания и тиканьем старинных часов на камине. Солнечный луч, падавший из окна, медленно полз по кровати, освещая пылинки, танцующие в воздухе, и склоненные друг к другу головы двух мужчин и ребенка между ними.

Это был момент такой простой, такой человеческой нормальности, что он казался почти сюрреалистичным на фоне дворцовой роскоши и сложной паутины лжи, их окружавшей. Но в этой простоте была невероятная сила. Сила жизни, продолжающейся вопреки всему.

Сухо доел молоко, его веки стали тяжелыми. Хёнджин аккуратно взял у Феликса пустую бутылочку, помог ему поднять ребенка вертикально, чтобы тот срыгнул. Раздался тихий отрывистый звук, и Сухо, облегченно вздохнув, полностью обмяк, погружаясь в глубокий, безмятежный сон.

Феликс бережно уложил его в середине большой кровати, подоткнув одеяльце. Ребенок спал, его пухлые щеки порозовели, ресницы лежали веером. Он был в полной безопасности. Вокруг него стояли две непроходимые стены — одна из власти и железа, другая — из преданности и нежности.

Хёнджин встал, потянулся, и Феликс услышал, как хрустят позвонки от напряжения последних суток. Король подошел к окну, глядя на безмятежный сад.
—Чонин уже в пути в Кефкен, — тихо сказал он. — Минхо доложил час назад.
—И что теперь?
—Теперь… теперь мы живем. Растим его. Строим эту «тишину» для него. И для нас. — Он обернулся, и в его глазах не было прежней одержимости или бури. Была только усталая, твердая решимость. — Это будет наша самая важная работа, Феликс. Важнее короны. Важнее трона. Создать ему мир. Настоящий. Пусть даже на фундаменте лжи.

Феликс посмотрел на спящего Сухо, потом на Хёнджина. Он подошел к нему и обнял, прижавшись лбом к его плечу. Хёнджин ответил на объятие, крепко прижимая его к себе.
—Я остаюсь, — снова сказал Феликс, и на этот раз в этих словах не было вызова судьбе, а было простое принятие. Принятие этой жизни, этой лжи, этой странной, неправильной, но такой настоящей семьи, которую они теперь составляли втроем.
—Я знаю, — ответил Хёнджин. — И я тоже.

Они стояли так, пока солнце не поднялось выше, заливая комнату теплым светом, в котором пылинки танцевали свой бесконечный, беззаботный танец. А на кровати, в самом центре этого света, спал маленький принц Сухо. И его сон был мирным и глубоким, охраняемым двумя сердцами, которые, наконец, нашли не только любовь друг к другу, но и общую, новую, бесконечно хрупкую и бесконечно важную цель.