Пленник ветра

Тихие, размеренные недели после шумной свадьбы превратились в месяцы, отмеряемые не сменой времен года, а тщательно продуманными этапами большого обмана. Дворец жил в состоянии приглушенного напряжения, словно затаив дыхание в ожидании главного события.

Далеко от этих каменных стен, в своей светлой, современной квартире в Сеуле, Хан Джисон заваривал вечерний чай и смотрел на мерцающий экран ноутбука. За окном гудел ночной мегаполис, но здесь, в этой комнате, царила своя, странная тишина, нарушаемая лишь легким вибрационным гулом сообщений. Он уже почти три месяца общался с Минхо.

Все началось с формального, вежливого ответа на его благодарственное письмо за гостеприимство. Потом — случайный вопрос о культурных особенностях, который перетек в дискуссию о современном турецком кинематографе. Затем Минхо, с присущей ему педантичностью, прислал разбор сценария одной из последних дорам Джисона, указав на исторические несоответствия в костюмах второго плана. Это было одновременно возмутительно и восхитительно.

Их общение в зашифрованном мессенджере стало странным ритуалом. Минхо писал лаконично, точными, выверенными фразами, всегда по делу, но за этой сухостью Джисон начал улавливать тонкие нюансы — легкую иронию, редкие проблески чего-то похожего на увлеченность, когда речь заходила о сложных логических головоломках или тонкостях придворного этикета прошлых веков.

Джисон же отвечал потоком сознания: смайликами, голосовыми сообщениями, в которых смешивались корейский, английский и выученные за три дня пять турецких слов. Он скидывал фотографии со съемок, жаловался на капризного режиссера, рассказывал анекдоты, которые Минхо, судя по паузе перед ответом, сначала долго анализировал, а потом выдавал сухое: «Это пример низкопробного юмора, основанного на гиперболизации бытовых ситуаций. Однако структурно построено грамотно».

Сегодня вечером чат ожил позже обычного.

Минхо: Ваш коллега, актер Пак, в интервью допустил неточность касательно системы наследования в эпоху Чосон. Это может ввести в заблуждение вашу международную аудиторию.
Джисон:Ой, да всем плевать! Он и так знает, что его смотрят только из-за челюсти. А у тебя как дела? Все еще разыгрываешь спектакль с беременной королевой?
Минхо:Процесс идет по графику. Внешние наблюдения соответствуют ожидаемым медицинским показателям на данном сроке.
Джисон:Скукотища. Никаких драматических осложнений? Токсикоза в прямом эфире? Вам бы режиссера получше.
Минхо:Драматургические излишки не входят в план. Эффективность достигается за счет предсказуемости.
Джисон:Предсказуемость — это смерть искусства! И жизни! Когда ты уже приедешь в Сеул? Я тебе покажу непредсказуемость на каждой улице.
Минхо:Такой визит в настоящее время нецелесообразен. Однако… мой график может позволить кратковременную поездку через шесть недель. Если потребуется.
Джисон:ПОТРЕБУЕТСЯ! Я требую! Как актер королевского (пусть и фальшивого) двора, требую инспекции! Шесть недель? Отлично. Буду ждать. Привезу тебя на настоящую корейскую барбекю, и ты наконец перестанешь говорить, как учебник.

На той стороне экрана, в своем кабинете при тусклом свете настольной лампы, Минхо позволил себе легкую, почти невидимую улыбку. Общение с этим хаотичным, эмоциональным человеком было нелогичным. Неэффективным. Но почему-то он выделял на него время. И даже начал с нетерпением ждать этих бесполезных, с точки зрения политики, разговоров. В них была какая-то… освежающая непредсказуемость.

---

В то время как Джисон строил планы по разморозке турецкого айсберга, во дворце спектакль достигал своей кульминации. Айлин, «королева», исполняла свою роль с пугающей, отрешенной безупречностью. Она носила специально сконструированные прокладки, имитировавшие растущий живот, регулярно посещала «осмотры» у лояльного врача, который заполнял карту фальшивыми данными. Она появлялась на редких официальных мероприятиях — бледная, немного уставшая, с таинственной полуулыбкой будущей матери, — и тут же удалялась под предлогом слабости.

Хёнджин играл свою партию с мрачной, отстраненной вежливостью. Он спрашивал о ее «самочувствии» на людях, иногда клал руку на ее плечо для фотографов. В остальное время они жили в совершенно разных концах дворца, их пути пересекались лишь по необходимости. Он видел, как она читает книги об Испании, изучает испанский по приложениям в телефоне. Ее глаза светились не притворной нежностью к «мужу» или «ребенку», а реальной, жгучей мечтой о свободе, которая была так близка.

Феликс же наблюдал за всем этим со стороны, с растущим чувством вины и странной благодарности. Он видел, как Хёнджин изматывается под тяжестью лжи, как его глаза темнеют от бессильной ярости каждый раз, когда приходится участвовать в этом фарсе. Но он также видел, как король, вернувшись ночью в свои покои, ищет его прикосновения, как спасательный круг. Их связь, вынужденная уйти в самые глубокие, самые потаенные тени, от этого стала только острее, только болезненнее и драгоценнее.

Минхо, архитектор этой лжи, работал без устали. Были подобраны двое младенцев из разных приютов в отдаленных провинциях — близнецы, рожденные у молодой матери, которая умерла при родах. Мальчик и девочка. Мальчик должен был стать «наследником». Девочку — под видом смерти — переправили в приемную семью за границей, финансируемую из тайных фондов. Все было готово.

---

Когда по легенде подошел срок, во дворце началась «паника». Были вызваны «экстренно» врачи, по коридорам сновали встревоженные служанки. Айлин «перевезли» в специально подготовленную комнату, оборудованную под родильную. В ней заранее разместили необходимое медицинское оборудование, запахи дезинфекции. За дверями, в соседней комнате, ждал здоровый, семимесячный младенец, которого тайно доставили за несколько часов до этого.

Хёнджин, по протоколу, должен был ждать в своем кабинете. Феликса с ним не было — его присутствие было бы неуместным. Король сидел в кресле, не двигаясь, уставившись в одну точку. Он слышал приглушенную суету за стенами, ловя себя на мысли, что не чувствует ровным счетом ничего, кроме леденящей пустоты. Ни отцовской радости, ни тревоги за «жену». Только тяжелый, свинцовый груз лжи, оседающий на плечах.

Через несколько часов Минхо вошел без стука. Его лицо было бесстрастным.
—Все прошло по плану, ваше величество. Родился мальчик. — Он сделал небольшую, значимую паузу. — К сожалению, королева… не перенесла родов. Осложнения. Врачи сделали все возможное.

В этих словах не было ни капли настоящей скорби. Это был сухой отчет об успешной операции. «Королева Айлин» официально переставала существовать.

Хёнджин медленно поднял голову.
—И она?
—Уже в пути. С новыми документами. Через двенадцать часов будет в Мадриде. Первый транш на счет уже переведен.
—Ребенок?
—Здоров. Его осмотрели. Можно видеть, если прикажете.

Хёнджин кивнул, не в силах вымолвить слово. Через несколько минут та же сиделка, что присматривала за младенцем все эти часы, внесла в комнату туго запеленутого ребенка. Она бережно передала его Минхо, а тот — Хёнджину.

Король взял на руки маленький, теплый сверток. Ребенок был крошечным, с темными пушистыми волосиками и сморщенным личиком. Он спал, его крошечные губы что-то сосали во сне. И тут в Хёнджине что-то надломилось. Это был не его ребенок. Он был частью обмана, купленным актером в грандиозной пьесе. Но он был живым. Беззащитным. И теперь навсегда привязанным к этой лжи, к этой жизни во дворце, к нему — как к отцу.

Он почувствовал неожиданный, острый укол ответственности. И страха. Что, если он не сможет полюбить этого ребенка? Что, если тот вырастет и почувствует фальшь? Что, если правда когда-нибудь откроется?

— Оставьте нас, — тихо сказал он.
Минхо и сиделка вышли.Хёнджин остался один с младенцем на руках. Он медленно опустился в кресло, качая его, глядя на это безмятежное, ничего не подозревающее личико.
—Прости меня, — прошептал он в тишине комнаты. — Прости, что твоя жизнь началась с такой лжи. Я постараюсь… я буду для тебя отцом. Настоящим. Обещаю.

В эту ночь новость о рождении наследника и трагической смерти юной королевы облетела всю страну. Официальные лица выражали соболезнования и поздравления в одном флаконе. Народ, уже успевший полюбить образ скромной, миловидной Айлин по редким фотографиям, был потрясен. Траур смешался с радостью по поводу появления наследника престола.

---

Феликс узнал обо всем от Чана. Он стоял в своей комнате, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ребенок родился. Айлин «умерла». Ложь обрела плоть и кровь, стала необратимой.

Поздно ночью, когда дворец погрузился в беспокойный сон, Хёнджин пришел к нему. Он выглядел опустошенным. В руках он нес небольшую, изящную шкатулку.
—Это от нее, — сказал он, открывая крышку. Внутри лежала записка и серебряный браслет в виде цепочки с маленьким подвеском в форме полумесяца.

Феликс взял записку. Почерк был аккуратным, женским.
«Ваше Величество, господин Феликс. Не благодарите меня. Это была сделка, и я получила свою цену — свободу. Заботьтесь о мальчике. Пусть его жизнь будет светлее, чем та, что мы ему подарили. Я не буду скучать. Айлин.»

Он положил записку назад. Хёнджин взял браслет.
—Она сказала передать тебе. Сказала, что это не для ребенка. Это для тебя. Символ того, что луна, даже когда ее не видно, все равно есть на небе.

Феликс сжал браслет в ладони, металл был холодным.
—Как ты? — спросил он.
—Не знаю. Я только что стал отцом и вдовцом. И не чувствую ни того, ни другого. Я чувствую только… тяжесть. И ответственность. За него. За тебя. За эту огромную ложь, в которой мы теперь все живем.

Он подошел к окну, распахнул его. Ночной воздух ворвался в комнату, неся запах моря и цветущего жасмина.
—Его назовут Османом, — сказал Хёнджин в темноту. — В честь основателя династии. Прямо и без фантазий. Пусть знает, какое бремя он несет с первого дня.

Феликс подошел и встал рядом, их плечи почти соприкасались.
—Мы справимся, — сказал он, больше веря в это, чем чувствуя.
—Да, — ответил Хёнджин, но в его голосе не было уверенности. Был только усталый выдох.

Внизу, в саду, под тем самым кипарисом, где когда-то танцевал Феликс, теперь стояла пустая коляска, приготовленная для будущих прогулок наследника. Мир изменился. В их сложную, опасную игру теперь был введен новый, самый уязвимый и самый важный игрок. И защита его становилась главной целью. Все — их тайна, их любовь, их сама жизнь — теперь отходило на второй план перед необходимостью охранять эту новую, хрупкую жизнь и чудовищную ложь, которая ее окружала.

А в своих покоях Чонин, узнав новости, заказал самое дорогое шампанское. Он пил его один, глядя на экран с новостным портретом «скорбящего» брата. Его лицо было искажено холодной, торжествующей усмешкой.
—Братец-вдовец. Братец-отец. Как трогательно. И как… удобно. Теперь у тебя есть слабость, которую можно атаковать. Настоящая, живая слабость. Игра только начинается, дорогой брат. Только начинается.