Пленник ветра

Утро пришло не с рассветом, а с тяжелой, свинцовой дверью в спальне Феликса, которая распахнулась без предупреждения. В проеме стоял Чонин. Он был одет в шелковый утренний халат цвета запекшейся крови, распахнутый на голую, гладкую грудь. В руке он держал две фарфоровые чашки с дымящимся кофе. Его лицо светилось наигранной, ядовитой приветливостью.

— Доброе утро, птичка, — пропел он, переступая порог. Дверь закрылась за ним сама собой. — Принес тебе кофе. Наш дворцовый кузнечик, должно быть, угощал тебя чем-то простым. А у меня — особый сорт, из личных запасов. Попробуешь?

Феликс, сидевший на краю кровати в простых штанах и майке, насторожился. Он почувствовал запах — не только кофе, но и дорогого, удушающего парфюма, смешанного с чем-то еще… металлическим и опасным.
—Я не хочу кофе. Уходи.
—О, какой недружелюбный, — надулся Чонин, ставя чашки на тумбочку. Он сел рядом с Феликсом так близко, что их бедра почти соприкоснулись. — После такой романтичной ночной прогулки с моим братцем? Должно быть, вы очень сблизились. Он рассказал тебе о своих тайных мечтах стать художником? А ты ему — о своих несчастных любовях?

Его рука, холодная и легкая, как паутина, легла на бедро Феликса. Феликс вздрогнул и резко отпрянул.
—Не прикасайся ко мне.
—А что такого? — Чонин наклонился ближе, его дыхание, сладкое и горячее, коснулось щеки Феликса. — Братец может, а я нет? Он ведь не сделает тебе ничего хорошего. Он король. У него долг. А я… я свободен. И могу предложить тебе куда более интересные игры. Без глупых сантиментов.

Его пальцы впились в ткань штанов, пытаясь нащупать кожу. Феликс вскочил, сердце бешено заколотилось, смесь ярости и омерзения поднялась к горлу.
—Я сказал, убирайся!
—Или что? — Чонин медленно поднялся. Его глаза сузились, игривость сменилась холодной, плотоядной расчетливостью. — Позовешь на помощь? Кого? Чана? Он предан брату. Минхо? Он предан интересам короны. А я, милый, — я предан только себе. И мне стало интересно… что же такого особенного в тебе. Может, проверим?

Он рванулся вперед, неожиданно быстрый и сильный. Его руки обхватили Феликса, прижали к стене. Тело Чонина прижалось к нему всем весом, жестко, навязчиво. Феликс попытался вырваться, но младший принц был тренирован, его хватка была стальной.
—Перестань брыкаться, — прошипел он ему в ухо, губы скользнули по мочке. — Я буду нежным. Или не буду. Как захочешь. Но ты получишь удовольствие, обещаю. А потом… потом мы с тобой поговорим о том, как ты будешь рассказывать мне все, что мой братец тебе говорит. Каждую мелочь.

Его рука полезла вниз, к поясу штанов Феликса. Паника, черная и слепая, охватила его. Он собрался с силами, чтобы крикнуть, ударить, но…

Дверь в комнату открылась беззвучно. В проеме стоял Минхо. Он был в своем обычном безупречном темном костюме, руки в карманах. Его лицо не выражало ничего, кроме легкой скуки, будто он зашел не остановить насилие, а проверить, не кончилась ли бумага для принтера.

— Ваше высочество, — произнес он ровным, ледяным голосом.

Чонин замер. Он не отпустил Феликса сразу, лишь медленно повернул голову.
—Минхо. Какой сюрприз. Ты обычно стучишь.
—Обычно я застаю менее… захватывающие сцены. — Взгляд Минхо скользнул по бледному, задыхающемуся Феликсу, по бесстыдной позе Чонина. — Его Величество просил меня сопроводить господина Феликса в архив. Немедленно. Он ждет важного документа.

Чонин медленно, с преувеличенной неохотой, отступил. Он поправил свой халат, снова приняв вид капризного ребенка.
—Ну что ж… делу время. Но мы еще продолжим, птичка. Обязательно.

Он бросил Феликсу многозначительный взгляд и вышел, не удостоив Минхо больше ни словом. Когда дверь закрылась, Феликс, все еще прижатый к стене, выдохнул, и ноги его подкосились. Он скользнул на пол, дрожа от отвращения и невыплеснутой ярости.

Минхо не подошел. Он стоял на месте, наблюдая.
—Вам нужен врач? — спросил он без эмоций.
—Нет. — Феликс поднял голову. — Спасибо.
—Не благодарите. Я не спасал вас. Я предотвращал политический инцидент, который мог бы поставить под угрозу стабильность. Чонин — импульсивный и глупый. Но он принц крови. И у него есть сторонники. Конфликт с ним открыто — плохая идея. — Минхо сделал паузу. — Одевайтесь. Я подожду за дверью. И… будьте осторожнее. Вы стали мишенью. Не только как объект интереса короля, но и как его слабость.

С этими словами он вышел, оставив Феликса одного с трясущимися руками и холодным ужасом, пробирающим до костей.

---

Позже в тот же день Хёнджин вызвал Чонина в свой кабинет. Братья стояли друг напротив друга посреди просторного, строгого помещения. Хёнджин был в мундире, Чонин — теперь в дорогом, но вызывающе неформальном костюме.

— Ты пересек черту, — начал Хёнджин без предисловий. Его голос был тихим, но таким острым, что, казалось, режет воздух.
—Какую черту, братец? Я просто знакомился с твоим новым… другом.
—Он не твой «друг». И не твоя игрушка. Ты прикоснулся к нему против его воли. В моем дворце.
—О, твоем дворце? — Чонин ухмыльнулся. — А я думал, это дворец нашей семьи. Или ты уже объявил себя единственным владельцем? Включая всех его обитателей?

Хёнджин сделал шаг вперед. Его лицо было бледным от бешенства.
—Если ты еще раз подойдешь к нему ближе, чем на три метра, я лично вышвырну тебя из этого крыла. А если твои руки снова потянутся к нему… я сломаю их. Понял?
—Угрозы? Как по-королевски. — Чонин уже не улыбался. Его глаза стали холодными, как лед. — Ты забываешься, братец. Ты не можешь контролировать все. Особенно то, что не принадлежит тебе по праву. Этот танцор… он не твой. И он никогда не будет. А ты рискуешь всем из-за прихоти. Отец бы тебя выпорол за такое.

— Отец мертв, — жестко отрезал Хёнджин. — А я — король. И мое слово — закон. Запомни это. И убирайся с моих глаз.

Чонин задержался на секунду, бросив последний, полный ненависти взгляд, и вышел, хлопнув дверью. Хёнджин стоял, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Ревность, ярость и беспомощность боролись в нем. Он не мог всегда быть рядом, чтобы защитить Феликса. И эта мысль сводила с ума.

---

Вечером Хёнджин пришел в комнату к Феликсу. Он выглядел опустошенным. На нем не было ни мундира, ни короны, только простые темные брюки и рубашка. Он сел в кресло напротив Феликса, который молча смотрел в окно, все еще не оправившись от утреннего потрясения.

— Минхо доложил мне, — тихо начал Хёнджин.
Феликс кивнул,не поворачиваясь.
—Я… не могу извиниться за него. Но я гарантирую, что это больше не повторится.
—Ты не можешь этого гарантировать, — хрипло сказал Феликс. — Ты не можешь быть везде. А он… он здесь, в этих стенах. Как и я.

Хёнджин молчал, глядя на его спину. Потом произнес то, что, должно быть, вынашивал весь день.
—Ты хочешь свободы?
Феликс обернулся,удивленный.
—Что?
—Свободы. Настоящей. Чтобы уйти отсюда. Из страны. — Хёнджин поднялся, начал медленно ходить по комнате, не глядя на него. — Я могу это устроить. Новые документы. Деньги. Билет в одну сторону в любую точку мира. Ты исчезнешь. Будешь в безопасности. От Чонина. От моих врагов. От… всего этого.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Феликс почувствовал, как сердце замерло.
—А моя миссия? Правда о семье?
—Я найду ее для тебя. Пришлю тебе все документы, когда они будут у меня. Даю слово. — Хёнджин остановился и наконец посмотрел на него. В его золотых глазах была мука. Невыносимая боль. — Но тебе придется уйти. Навсегда. Это единственный способ обезопасить тебя. Выбери, Феликс. Скажи, чего ты хочешь. Свободы и безопасности… или остаться здесь, в этой ловушке, где каждую минуту тебе может угрожать опасность.

Он подошел ближе, и теперь Феликс видел все: глубокие морщины усталости, тень отчаяния, немой вопрос в его взгляде. И что-то еще. Что-то такое хрупкое и настоящее, что перехватило дыхание.

И в этот момент Феликс понял. Понял с ужасающей, обжигающей ясностью.

Он не хотел уезжать.

Мысль о том, чтобы никогда больше не видеть этого человека, его строгого профиля, его золотых глаз, вспыхивающих редким огнем, его тихого, неуверенного внимания… эта мысль вызывала в душе не облегчение, а ледяную, всепоглощающую пустоту. Страх перед Чонином, тяжесть дворцовой жизни, опасность — все это меркло перед другим страхом. Страхом потерять то странное, хрупкое, невозможное чувство, которое успело пустить корни в его сердце.

За те недели, что он провел здесь, в этой золотой клетке, под пристальным, всепоглощающим вниманием короля, произошло нечто необратимое. Он влюбился.

Влюбился в того, кто похитил его. В того, чье внимание было и благословением, и проклятием. В того, кто предлагал ему свободу ценой вечной разлуки.

Это было безумие. Самоубийство. Но это было правдой.

— Я… — голос Феликса сорвался. Он не знал, что сказать. Признаться? Это могло все разрушить. Согласиться уехать? Это разорвало бы ему душу.
—Тебе не нужно отвечать сейчас, — тихо сказал Хёнджин, неправильно истолковав его замешательство. — Подумай. День. Два. Но знай… — он сделал шаг еще ближе, и теперь между ними было лишь несколько сантиметров. Феликс чувствовал его тепло, запах кожи и чего-то горького, как полынь. — Знай, что какой бы выбор ты ни сделал… это изменит все. Для меня. Для тебя. Навсегда.

Он медленно, почти нерешительно, поднял руку и кончиками пальцев коснулся щеки Феликса. Прикосновение было легким, как дуновение, но обжигающим, как огонь. Это был первый раз, когда он прикоснулся к нему так — не как владелец к собственности, а как человек к человеку, которого боится потерять.

Потом он опустил руку, повернулся и ушел, оставив Феликса стоять посреди комнаты с пылающей щекой и сердцем, разрывающимся на части.

Он подошел к окну, уронил лоб на холодное стекло. За окном темнел сад. Тот самый сад, где все началось. Теперь он стоял на краю пропасти. С одной стороны — свобода, безопасность, но вечное изгнание из места, которое, против всякой логики, стало ему дорого. С другой — жизнь в золотой клетке, полная опасностей, интриг, боли… и рядом с человеком, без которого эта жизнь казалась пустой.

«Любовь — это не выбор, — пронеслось в его голове. — Это приговор. И я только что услышал свой».

А в своих покоях Хёнджин стоял перед тем же ночным окном, сжимая в руке тот самый сапфир с перстня. Он предложил свободу. И теперь боялся, что Феликс выберет ее. Боялся так, как не боялся ни заговоров, ни войн, ни потери трона. Потому что если Феликс уйдет, он унесет с собой последний проблеск света в этом царстве вечной, ледяной тьмы. И корона, и трон, и вся эта бессмысленная власть станут невыносимой пыткой.

Оба они, по разные стороны дворцовых стен, смотрели в одну и ту же ночь, разрываемые одним и тем же невозможным чувством. Игра судьбы, начавшаяся с танца под луной, подходила к своей самой опасной развилке.