Глава двенадцатая
Слова Хёнджина висели в воздухе комнаты, тяжелые и окончательные, как приговор. «Выбери. Скажи, чего ты хочешь». Но как выбрать между свободой и человеком, который против всякой логики стал центром его вселенной? Феликс стоял у окна, и внутри него бушевала война. Инстинкт самосохранения, горький опыт предательства, страх перед Чонином — все кричало: «Беги!». Но что-то другое, более глубокое и неистовое, цеплялось за образ уходящей спины короля, за прикосновение его пальцев к щеке, за ту боль в его золотых глазах.
Он не смог выдержать. Не смог ждать ни дня, ни часа. Прежде чем разум успел остановить его, тело уже рванулось с места. Он распахнул дверь своей комнаты — к удивлению часового снаружи — и побежал по пустынному мраморному коридору, босиком, с бешено колотящимся сердцем. Он не знал, куда бежит. Но ноги несли его туда, где, как он чувствовал, должен быть Хёнджин. В его личные покои.
Дверь в кабинет короля была приоткрыта. Феликс ворвался внутрь, запыхавшийся. Хёнджин стоял спиной к нему у камина, держась одной рукой за мантию, его плечи были неестественно напряжены. Он обернулся на звук, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое — надежда, страх, ярость.
— Я не хочу уезжать, — выдохнул Феликс, и слова вырвались сами, сырые и необдуманные. — Я не хочу свободы, если она означает, что я никогда тебя больше не увижу.
Хёнджин замер. Казалось, он перестал дышать.
—Ты не понимаешь, что говоришь…
—Понимаю! — Феликс сделал шаг вперед, потом еще. Теперь их разделяло лишь несколько шагов. — Я понимаю, что это безумие. Что ты король. Что у тебя долг. Что здесь опасно. Но я… — он сглотнул ком в горле, — я влюбился в тебя. В того, кто похитил меня. В того, кто смотрит на меня так, будто я единственное, что имеет смысл в этом проклятом дворце. И я не могу с этим ничего поделать.
Он замолчал, дрожа от признания, которое вырвалось наружу вопреки всем доводам разума.
Хёнджин смотрел на него, и маска короля треснула, рассыпалась в прах. Остался только человек — израненный, одинокий, отчаявшийся. Он медленно, как во сне, закрыл расстояние между ними. Его руки поднялись и схватили Феликса за лицо, пальцы впились в виски, в щеки, почти болезненно.
— Ты… — его голос сорвался на шепот. — Ты разрушаешь меня. Ты знаешь это?
Их губы встретились. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение. Поглощение. Это было, как если бы два голодных, жаждущих существа наконец нашли источник воды в пустыне и пили, не в силах оторваться. Поцелуй Хёнджина был властным, требовательным, полным всей той ярости, боли и запретной жажды, что копились в нем годами. Феликс ответил с той же силой, вцепившись в его плечи, впиваясь в губы, позволяя волне чувств смыть все страхи, все сомнения. Они дышали друг другом, их тела прижались так плотно, что не осталось места для воздуха, для мысли, для чего-либо, кроме этого жгучего соединения.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы остались прижатыми друг к другу. Хёнджин тяжело дышал, его глаза были темными, расплывчатыми от желания.
— А мне что делать… — прошептал он, и в его голосе звучала настоящая, детская растерянность. — Все требуют, чтобы я женился. Династия. Наследник. Стабильность. Как я могу выбрать кого-то теперь, когда… теперь, когда знаю тебя?
Феликс, все еще опьяненный поцелуем, позволил себе горькую, озорную усмешку. Он провел пальцем по линии напряженной челюсти Хёнджина.
—А ты не женись, — сказал он тихо, с вызовом. — Заводи наложниц. На каждую ночь — новую. Красивых, послушных, которые будут рожать тебе наследников и не задавать вопросов. А душу… душу оставь для меня.
Хёнджин вздрогнул, как от удара. Затем хрипло рассмеялся — смехом, полным отчаяния и странного облегчения.
—Ты предлагаешь мне стать тираном из старых сказок? С гаремом и тайным возлюбленным?
—Я предлагаю тебе выжить, — серьезно ответил Феликс. — И мне. Мы не можем иметь все. Но мы можем иметь это. Тайно. Опасно. По-настоящему.
Он снова потянулся к нему, и на этот раз поцелуй был медленнее, глубже, исследующим. Это был флирт, обещание, сговор. Руки Хёнджина скользнули под его рубашку, коснувшись горячей кожи спины. Феликс вздохнул, вжимаясь в его ладони. Они не говорили больше. Слова были ни к чему.
---
Той ночью Феликс впервые спал не в своей комнате-клетке. Он спал в огромной кровати в личных покоях короля, завернутый в простыни, которые пахли им — сандалом, кожей и той особой, горьковатой нотой, которую он теперь узнавал с закрытыми глазами. Хёнджин спал рядом, его дыхание было глубоким и ровным, одна рука лежала на талии Феликса, как бы охраняя даже во сне. Это была не мирная ночь. Это было перемирие. Хрупкое, выстраданное, купленное ценой лжи всему миру.
---
За тысячи километров от этого перемирия, в своей современной квартире в Сеуле с панорамным видом на ночной город, Хан Джисон не спал. Он снова и снова пересматривал последние сообщения от Феликса. Что-то было не так. Слишком общие фразы. Слишком долгие паузы между ответами. И тот звонок, где он слышал в голосе друга не просто усталость, а подавленную панику. Феликс никогда не был хорошим лжецом. А сейчас он лгал. По каждому пункту.
Джисон, движимый инстинктивной тревогой лучшего друга, сделал то, на что никогда бы не решился раньше. Он нанял частного детектива через темные каналы, которыми иногда пользовались его коллеги-актеры для борьбы со сталкерами. Запрос был простым: найти Ли Феликса в Турции. Установить его местоположение и статус.
Через три дня пришел ответ. Со спутниковыми снимками, с данными. Местоположение: дворец Топкапы. Статус: резидент в закрытой части, под охраной. Возможная связь: с высшими эшелонами власти, возможно, с самим королем.
Джисон прочитал отчет, и у него похолодело внутри. Дворец? Король? Что, черт возьми, происходило? Это не было ни исследованием, ни беззаботным приключением. Это пахло похищением. Шантажом. Чем-то очень, очень плохим.
Он купил билет на ближайший рейс в Стамбул. Не раздумывая. Если его друг в беде, он будет там.
---
Дворец встретил его ледяным безразличием. Джисон, в дорогом, но помятом после долгого перелета костюме, с горящими от недосыпа глазами, потребовал встречи с Феликсом на главном КПП. Его, конечно, не пустили. Подозрительного корейца, говорящего на ломаном английском и турецком, отфутболивали от одного чиновника к другому.
Именно тогда появился Минхо. Он вынырнул из тени колоннады, безупречный и невозмутимый, как всегда.
—Чем могу помочь? — спросил он на безупречном английском.
—Мне нужен мой друг. Ли Феликс. Я знаю, что он здесь. Я не уйду, пока не увижу его, — заявил Джисон, пытаясь казаться тверже, чем чувствовал.
Минхо внимательно, без интереса, осмотрел его.
—Господин Ли — гость Его Величества. Он недоступен для случайных визитеров.
—Я не случайный! Я его лучший друг! Я знаю, что с ним что-то не так! Вы что, похитили его?!
Голос Джисона сорвался на визгливую ноту от отчаяния.Он сделал неосторожный шаг вперед, пытаясь схватить Минхо за рукав. Тот отреагировал с рефлекторной скоростью змеи — ловко перехватил его руку, провернул, и в следующее мгновение Джисон оказался прижатым к холодной мраморной стене, лицом к камню, с выкрученной за спину рукой.
— Я бы советовал умерить пыл, — тихо прошипел Минхо ему в ухо. — Здесь не место для истерик.
В этот момент, в борьбе, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Паника, гнев и что-то еще в глазах Джисона — что-то яростное и бесстрашное — на секунду обезоружили Минхо. А Джисон, движимый чистейшим отчаянием и адреналином, резко дернулся вперед и… прижался губами к его рвущемуся что-то сказать рту.
Это был не поцелуй. Это был акт агрессии, замешательства, грубого вторжения. Длилось это доли секунды. Минхо отшатнулся, как от огня, выпустив его. На его обычно бесстрастном лице впервые появилось выражение чистого, неконтролируемого изумления. Он вытер губы тыльной стороной ладони.
— Что… что это было? — выдавил он.
—Чтобы ты отстал! — выкрикнул Джисон, красный от ярости и стыда. — Или чтобы ты меня запомнил! Впусти меня к Феликсу!
Минхо смотрел на него, и в его глазах что-то щелкнуло. Не гнев. Не отвращение. Что-то вроде… заинтересованности. Такого дикого, нелепого поведения он не видел давно.
—Вы сумасшедший, — констатировал он. — И наглый. И, возможно, мертвец, если продолжите в том же духе. Но… — он вздохнул, будто сдаваясь перед стихийным бедствием, — но вы его друг. И он, наверное, скучает по нормальным людям. Следуйте за мной. Один шаг не туда — и охранники вас скрутят.
---
Встреча Феликса и Джисона была бурной. Они обнялись так, что у обоих хрустнули кости, потом Джисон оттолкнул его и принялся трясти за плечи, выкрикивая вопросы, проклятия, слезы. Феликс, увидев его, почувствовал, как последняя связь с миром за стенами дворца ожила. Он плакал. Он смеялся. Потом, когда первая буря улеглась, он рассказал. Все. От танца в саду до похищения, от архивов до чувств к королю. Джисон слушал, открыв рот, его лицо отражало весь спектр эмоций от ужаса до недоверия, а потом до какой-то усталой, грустной покорности судьбе.
— Ты влюбился в короля, который тебя похитил, — суммировал он тупо. — И теперь живешь с ним как тайный любовник, пока весь мир ждет, что он выберет себе королеву. Феликс, это не дорама. Это… это катастрофа.
—Я знаю, — прошептал Феликс. — Но я не могу иначе.
---
Именно в этот момент, когда два друга сидели в комнате Феликса, пытаясь осмыслить безумие ситуации, дверь распахнулась без стука. В комнату вошли Хёнджин, Минхо и… Чонин. Младший принц сиял ядовитой, торжествующей улыбкой. Он что-то задумал.
— Какая трогательная встреча старых друзей, — прошипел Чонин. — Но раз уж у нас здесь собралась такая интересная компания… позвольте мне развлечь вас.
Он щелкнул пальцами. Из коридора донеслись звуки музыки — томной, чувственной, восточной. Чонин вышел на середину комнаты. И начал раздеваться. Нет, не просто раздеваться. Он сбросил свой изысканный камзол, остался в тонкой шелковой рубашке, которую затем медленно стащил через голову. Под ней оказалось… платье. Вернее, нечто среднее между женским платьем и костюмом танцовщицы: шаровары из полупрозрачного шифона, расшитый лиф, обнажающий плоский живот, и накидка-платок, которым он закрыл нижнюю часть лица, оставив видеть лишь насмешливые, подведенные сурьмой глаза.
И он начал танцевать. Это был танец, полный похабного, издевательского изящества. Каждое движение было направлено на то, чтобы дразнить, провоцировать, унижать. Он танцевал перед Хёнджином, извиваясь, как змея, бросая ему вызов. Потом его внимание переключилось на Феликса — танец стал оскорбительно сладострастным, пародией на тот ночной танец в саду. Затем он прошел перед ошеломленным Джисоном, а потом… остановился перед Минхо.
Хёнджин стоял, как вкопанный. Его лицо было белым от ярости и шока. Он видел, как его брат пляшет похабную пародию на то самое чувство, которое он пытался спрятать. Видел, как тот насмехается над Феликсом. Это было хуже, чем любое открытое нападение.
Танец Чонина достиг кульминации. Он резко оборвал движение, оказавшись в сантиметрах от Минхо. И прежде чем кто-либо успел среагировать, Чонин рванулся вперед и впился губами в губы главного визиря. Это был поцелуй-пощечина, поцелуй-осквернение, полный злобы и торжества.
Минхо оттолкнул его с такой силой, что Чонин отлетел к стене. На губах Минхо выступила капля крови — то ли от его зубов, то ли от Чонина. Он вытер ее, и его лицо было ледяной маской, но в глазах бушевала настоящая буря. Он посмотрел на Чонина, потом, медленно, на Джисона, который все еще сидел с открытым ртом.
— Интересно, — произнес Минхо ледяным, ровным тоном, в котором дрожала лишь тончайшая нить бешенства. — Почему меня сегодня поцеловали уже во второй раз? И оба раза — против моей воли? Видимо, я начинаю нравиться людям с дурным вкусом и склонностью к самоубийству.
В комнате повисла мертвая тишина. Напряжение достигло точки кипения. Чонин, опершись о стену, смеялся — тихим, истеричным смехом. Хёнджин, наконец пришедший в себя, сделал шаг вперед, его кулаки были сжаты. Феликс вскочил, готовый броситься между ними. Джисон просто смотрел на Минхо, в его голове медленно складывалась картина того, в какой сумасшедший дом он попал.
Война, которую так тщательно скрывали, только что выплеснулась наружу. И первой кровью на ней оказался поцелуй. Вернее, два. И теперь всем стало ясно — правила игры изменились навсегда.