Пленник ветра

После взрыва, устроенного Чонином, в комнате повисла тишина, густая, как смола, и такая же горючая. Чонин, смазав окровавленную губу тыльной стороной ладони, бросил на всех последний, полный немой ненависти взгляд. Его смех, резкий и сухой, отрезал тишину.

— Какое веселое представление. Надеюсь, вам всем понравилось. До новых встреч, — выдохнул он и, небрежно поправив сползший с плеча шифон, вышел вон, оставив за собой шлейф скандальной энергии и ощущение надвигающейся беды.

Дверь закрылась. Напряжение в воздухе не спало, а лишь сменило характер. Хёнджин стоял, дыхание его было тяжелым, сдавленным. Он смотрел на дверь, за которой скрылся брат, и в его глазах бушевала ярость, смешанная с холодным, расчетливым ужасом. Чонин перешел все границы. Открыто. Демонстративно. Это была не просто выходка избалованного принца. Это была декларация войны.

Феликс первым нарушил молчание. Он подошел к Джисону, все еще сидевшему на диване с видом человека, которого только что сбил поезд.
—Джис… ты в порядке?
—Нет, — честно ответил кореец, медленно переводя взгляд с двери на Феликса. — Я в полном, абсолютном, ебаном… — он замялся, подбирая слово на английском, — замешательстве. Что это, черт возьми, только что было?

Хёнджин резко обернулся. Он провел рукой по лицу, сгоняя остатки шока, и снова надел маску короля, хотя трещины на ней были видны невооруженным глазом.
—Это была провокация. Идиотская и опасная. — Его голос звучал хрипло. Он посмотрел на Джисона, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде извинения. — Прошу прощения, что вы стали свидетелем этого… цирка. Вы друг Феликса. Вам оказан плохой прием.

Он сделал едва заметный жест рукой. Почти мгновенно в дверном проеме появился слуга, бледный как полотно, но сохранявший безупречную выдержку.
—Чай. В зеленую гостиную. И подготовьте покои для гостя.
—Слушаюсь, ваше величество.

Хёнджин кивком показал, чтобы все следовали за ним. Они вышли в коридор, оставив комнату Феликса в беспорядке и тишине. Зеленая гостиная была небольшой, уютной комнатой, обитой шелком цвета морской волны. Здесь пахло воском и сушеными травами. Хёнджин молча указал на низкие диваны, обитые парчой.

Минхо, войдя последним, остановился у двери. Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую упаковку влажных салфеток, пропитанных антисептиком, с отстраненным, почти клиническим видом вытер губы, затем пальцы, сложил использованную салфетку и аккуратно положил ее в карман. Каждое движение было медленным, точным, и от этого еще более пугающим. Он не смотрел ни на кого, но присутствие его ощущалось, как присутствие лезвия, извлеченного из ножен.

Джисон, наблюдавший за ним украдкой, почувствовал новый прилив стыда и неловкости. Он устроил сцену, ворвался, а потом… поцеловал этого ледяного человека-скальпель. От одной мысли у него горели уши.

Чай принесли быстро — в изящном фарфоровом сервизе с серебряными ложками. Аромат свежезаваренного чая с кардамоном и мятой медленно начал вытеснять из комнаты запах скандала. Хёнджин налил, его движения были механическими. Он протянул первую чашку Джисону.

— Пейте. Успокаивает нервы, — сказал он просто.
Джисон взял чашку,чувствуя, как тонкий фарфор дрожит в его руках. Он сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но действительно принесла какое-то подобие успокоения.

Он поставил чашку, глубоко вздохнул и поднял взгляд на Минхо, который все еще стоял у стены.
—Мне… мне нужно извиниться, — произнес Джисон, и его голос, обычно звонкий и эмоциональный, звучал непривычно тихо и серьезно. — То, что я сделал… это было неприемлемо. Я был вне себя от страха за Феликса, но это не оправдание. Я нарушил ваши личные границы. Прошу прощения.

Все в комнате замерли, удивленные этим прямым и искренним извинением. Даже Хёнджин поднял бровь. Минхо медленно перевел на него взгляд. Его холодные, аналитические глаза впервые за ведер внимательно, без спешки, изучили лицо Джисона. Он смотрел на его большие, выразительные глаза, слегка растрепанные после долгого перелета волосы, на губы, которые только что… Нет, не это. Он смотрел глубже.

И вдруг в его взгляде что-то щелкнуло. Легкое, почти неуловимое изменение. Сдвиг от полного безразличия к… узнаванию?
—Хан Джисон, — произнес Минхо негромко, не как вопрос, а как констатацию факта. — Актер. «Лунный сад». «Тени прошлого». Третья серия второго сезона, ваша сцена на мосту была… приемлемой.

Джисон остолбенел. Его глаза расширились.
—Вы… вы смотрели мои дорамы?
—Я смотрю многое, — сухо ответил Минхо. — Это часть моей работы — понимать культурные тренды, в том числе и поп-культуру соседних стран. Ваша работа… адекватна. Вы хорошо передаете на экране чувство обреченной невинности.

Это была не похвала. Это был холодный, аналитический отчет. Но для Джисона, который только что ожидал всего чего угодно, от презрения до ареста, это прозвучало как невероятный комплимент. Он покраснел еще сильнее, но теперь уже не только от стыда.
—Вы… фанат? — вырвалось у него наивно.
Минхо почти неуловимо усмехнулся.Это было похоже на легкую судорогу в уголке губ.
—Фанат — это сильное слово. Я ценитель эффективности. Ваш персонаж в «Лунном саду» был эффективным инструментом для продвижения сюжета.

Несмотря на ледяной тон, между ними внезапно протянулась ниточка понимания. Абсурдность ситуации — яростный корейский актер и бесстрастный османский визирь, обсуждающие дорамы в покоях короля после попытки сексуального насилия и провокационного танца — была настолько чудовищной, что Джисон неожиданно фыркнул. Потом рассмеялся. Смех был нервным, срывающимся, но настоящим.

Минхо смотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то вроде… любопытства. Как будто он изучал новый, неожиданно оживший экспонат.

Напряжение в комнате немного спало. Хёнджин наблюдал за этим обменом взглядами, и что-то в его строгом выражении лица смягчилось. Он перевел взгляд на Феликса, ища в его глазах подтверждение, что этот безумный вечер не сломил его.

Джисон, окрыленный неожиданным поворотом, снова обратился к другу, но теперь его тон был более спокойным, более серьезным.
—Феликс. Все это… это слишком. Этот дворец, эти люди, эта опасность. — Он посмотрел на Хёнджина, не со страхом, а с оценкой. — Ты сказал, что влюбился. Я вижу это. Но… — он перевел дух. — Поехали со мной. В Корею. Сейчас. Забудь все это. Ты найдешь правду о семье другими путями. Я помогу. У нас там нормальная жизнь. Без ядовитых принцев, без тайных любовников, без этой… этой вечной игры в троны.

Предложение повисло в воздухе. Оно было таким простым. Таким логичным. Таким правильным. Даже Хёнджин, затаив дыхание, смотрел на Феликса, ожидая. В его золотых глазах была готовность к боли. Он дал слово отпустить, если Феликс захочет.

Феликс сидел, глядя на руки, сжатые в коленях. Он чувствовал взгляд Хёнджина на себе, жгучий и полный страха. Он думал о Джисоне, о Сеуле, о свободе ходить по улицам без охраны, дышать без оглядки, танцевать где захочет. Он думал о безопасности.

А потом поднял глаза. Сначала на Джисона, с любовью и благодарностью.
—Спасибо, Джис. За то, что приехал. За то, что предложил. Ты — лучший друг, о котором можно мечтать.

А затем повернул голову и посмотрел прямо в золотые глаза Хёнджина. Его собственные глаза были ясными, без тени сомнения.
—Но я не поеду. — Он сказал это тихо, но так, чтобы слышали все. — Я остаюсь. Здесь. С ним.

И, не отводя взгляда, он поднялся, сделал два шага к Хёнджину, наклонился и поцеловал его. На этот раз поцелуй был не страстным и не отчаянным. Он был мягким. Уверенным. Обещающим. Это был поцелуй выбора. Поцелуй человека, который, видя все риски, все опасности, всю невероятную сложность ситуации, все равно говорит: «Ты — мой путь».

Хёнджин замер на мгновение, затем его руки поднялись и обвили Феликса, притягивая ближе, отвечая на поцелуй с такой благодарной, такой сокрушительной нежностью, что стало трудно дышать. В этот момент они были одни в комнате, не обращая внимания ни на кого.

Джисон наблюдал, и на его глазах выступили слезы. Слезы грусти, принятия и какой-то странной гордости. Его друг выбрал любовь. Безумную, невозможную, опасную любовь. И кто он такой, чтобы осуждать?

Когда они разъединились, Хёнджин, не отпуская Феликса, обернулся к Джисону. Его голос был низким и серьезным.
—Вы — друг сердца Феликса. Поэтому вы — гость в этом дворце. Вам подготовлены покои. Оставайтесь, отдохните от дороги. Вы можете провести здесь три дня. После… после, я понимаю, вам нужно будет вернуться к своей жизни.

Джисон кивнул. Он понимал. Три дня. Чтобы убедиться, что Феликс в порядке. Чтобы попытаться осмыслить все это. Чтобы… может быть, лучше узнать того ледяного визиря, который смотрел его дорамы.

Его проводили в роскошные, но менее охраняемые гостиные покои. Когда дверь закрылась, он остался один в тишине, пахнущей ладаном и стариной. Он подошел к окну, глядя на ночной Стамбул, раскинувшийся внизу, как ковер из огней.

«Иногда любовь — это не бегство навстречу солнцу. Иногда это сознательное погружение в глубину океана, где темно и холодно, но где ждет единственная, своя жемчужина», — подумал он, вспоминая строчку из одной из своих дорам. Раньше он считал это пафосной чепухой. Теперь… теперь он начинал понимать.

В коридоре, по пути назад в свои покои, Минхо неожиданно замедлил шаг, поравнявшись с Джисоном, которого вел слуга.
—Третья серия второго сезона, — тихо, чтобы не слышал слуга, произнес Минхо. — На мосту. Вы плакали, но слезы не текли. Вы держали их в глазах. Это сложная техника. Как вы это делали?

Джисон обернулся, удивленный. Он увидел в глазах Минхо не ледяного политика, а искреннее, профессиональное любопытство.
—Я… представлял, что ем кимчи, в которое положили в десять раз больше перца, чем нужно, — честно ответил он.
Минхо замер,затем его губы дрогнули в чем-то, что на сей раз было почти настоящей улыбкой.
—Гениально просто. И эффективно. Спокойной ночи, актер.

И он ушел своей бесшумной походкой, оставив Джисона с широкой, глупой улыбкой на лице. Может, эти три дня пройдут не так уж и плохо.

А в своих покоях Чонин, уже смывший грим и переодетый в черный шелковый халат, стоял перед огромным экраном, на котором в режиме реального времени транслировалась запись с камер в зеленой гостиной. Он видел поцелуй. Видел решение Феликса. Видел зарождающееся странное взаимодействие Джисона и Минхо.

Он откинулся в кресле, попивая красное вино. На его губах играла не добрая улыбка. Теперь, когда Феликс сделал свой выбор открыто, он стал еще более уязвимым. А любовь, особенно запретная, — это самое слабое место. Он еще покажет своему братцу-королю, к чему приводят такие слабости. Игра только начиналась, а главные козыри были еще в колоде. И один из них, как он уже понял, мог оказаться этим эмоциональным, взрывным корейским актером. Интересные времена наступали. Очень интересные.