Пленник ветра

Тяжелый воздух дворца начал казаться Феликсу физически ощутимым — густым, как сироп, и сладковато-приторным от запаха воска, старины и вечной, подавленной тревоги. Он задыхался. Каждый день, проведенный за изучением архивных папок под недремлющим оком Сынмина, каждое случайное столкновение с придворными, чьи взгляды скользили по нему с холодным любопытством и осуждением, добавляли новый слой к этой невидимой тюрьме.

Поэтому, когда поздно вечером в его комнату без стука вошел Хёнджин — не в королевских одеждах, а в простых темных джинсах, черном худи с капюшоном и кожаной куртке — Феликс почувствовал прилив странного, детского предвкушения.

— Одевайся. Попроще. Мы выходим, — тихо сказал король, и в его глазах горела та же искра непослушания, что и в ночь их первой встречи.
—Выходим? Куда?
—Гулять. Дышать. Быть людьми, а не портретами в золоченых рамах. У нас есть час.

Бан Чан ждал их у потайного хода в старом крыле, ведущего в сады, а оттуда — к неприметной калитке в стене. Он тоже был в гражданском, и его мощная фигура в обычной куртке казалась одновременно менее внушительной и более опасной. Он молча кивнул, оценивающим взглядом окинул Феликса и открыл тяжелую, скрипучую дверь.

Ночь за стенами дворца была другой. Холодной, влажной, наполненной гулом далекого города, запахом моря, выхлопов и жареных каштанов. Феликс сделал глубокий вдох, и легкие заломило от свежести. Он был на свободе. Нет, не на свободе. Он был на прогулке с королем и его начальником охраны. Но даже эта иллюзия была лучше, чем четыре стены.

Они шли быстро, без слов, углубляясь в лабиринт узких улочек старого Стамбула. Хёнджин шел впереди, его осанка выдавала привычную власть, но капюшон скрывал лицо. Чан замыкал шествие, его глаза постоянно сканировали темноту. Феликс посередине чувствовал себя странно — одновременно защищенным и пойманным.

Хёнджин привел их в маленькое, неприметное кафе в подвальчике, куда вела крутая лестница. Внутри было тесно, дымно и невероятно уютно. Пахло свежемолотым кофе, корицей и мокрой шерстью — у двери спал огромный рыжий кот. Хозяйка, пожилая женщина с лицом, испещренным морщинами как старыми картами, лишь кивнула Хёнджину, словно узнав его, и жестом указала на свободный столик в углу.

Они сели. Хёнджин сбросил капюшон. В тусклом свете лампы он выглядел моложе, уязвимее. Почти обычным.
—Здесь меня не знают. Вернее, знают, но делают вид, что не знают, — пояснил он, ловя взгляд Феликса.
—Частый клиент? — спросил Феликс.
—Раньше. Очень давно. — В его голосе прозвучала тоска. Он заказал для всех крепкий турецкий кофе и тарелку пахлавы. Чан, сидевший спиной к стене, продолжал молча наблюдать за входом.

Кофе принесли в маленьких джезве, с гущей на дне. Сладость пахлавы, пропитанной медом и розовой водой, взрывалась на языке, контрастируя с горьким, обжигающим напитком. Феликс ел с жадностью, не осознавая, как сильно он соскучился по этой простоте. По жизни.

— Спасибо, — сказал он наконец, отставляя пустую чашку.
Хёнджин лишь кивнул,разминая в пальцах кусочек пахлавы, но не ел. Он смотрел на Феликса.
—Я все думаю о твоих путешествиях, — начал он негромко, чтобы их не слышали за соседним столиком. — Ты говорил, был во многих странах. До того как… вернулся сюда.

Феликс почувствовал легкое напряжение. Это был не допрос. Это было любопытство. Голодное, ненасытное любопытство человека, чьи путешествия всегда были ограждены протоколом и охраной.
—Да. Много где.
—Расскажи, — попросил Хёнджин, и в этом слове была такая простая, человеческая просьба, что Феликс не смог отказать.

Он откинулся на спинку стула, и воспоминания хлынули волной.
—В Южной Корее я провел почти полгода. В Сеуле. Там у меня друг, Джисон. Он актер. Мы познакомились на мастер-классе по современному танцу. Он… как брат. Безумный, талантливый, вечно влюбленный в кого-то не в того. Мы жили в крошечной квартирке в Хондэ, танцевали на улицах, ели рамён в три часа ночи… — Он улыбнулся, глядя в прошлое. — Это было время полной свободы. И холода. Боже, как там зимой холодно.

Хёнджин слушал, не отрываясь, словно впитывая каждое слово, каждый образ.
—А Париж? — спросил он.
—Париж — это другое. Он красив, конечно. Но одинокий. Я танцевал на площади перед Центром Помпиду, а люди бросали монетки, думая, я уличный артист. Жил в дешевом хостеле у площади Пигаль. Париж научил меня… цинизму, наверное. И тому, что даже в самой красивой картине есть трещины.

Он продолжал, увлекаясь. Рассказывал о безумных русских зимах в Петербурге, где он чуть не замерз, заблудившись в ночном городе, но его спас какой-то пьяный художник, отогревший его в своей мастерской чаем и странными разговорами о душе. О Германии с ее безупречным порядком, который сначала восхищал, а потом начал давить. О Китае, где он потерялся в многомиллионном Шанхае и нашел себя в древних практиках цигун, которые потом повлияли на его танец.

И наконец, о Таиланде. О жарком, влажном, щедром на чувства и предательства Бангкоке.
—В Таиланде я… задержался подольше. Там я встретил человека. Сурачай. — Феликс сделал паузу, почувствовав, как старый шрам на душе ноет. — Он был как солнце. Яркий, жаркий, ослепляющий. Мы были вместе почти год. Жили на окраине города в доме его тети. Он учил меня языку, я учил его танцевать… — он замолчал, играя крошками пахлавы на столе. — А потом оказалось, что у этого солнца есть и другая сторона. Темная. Он изменил мне. С каким-то Чакритом, сыном владельца сети отелей. Просто… потому что тот мог дать ему больше. Денег. Связей. Гарантий. Я ушел в тот же день. С одним рюкзаком. Больше не возвращался.

Он закончил. В кафе стоял гул голосов, шипела кофемашина, мяукал кот. Но за их столиком была тишина. Хёнджин не двигался. Его лицо оставалось непроницаемым, но в золотых глазах бушевала буря. Ревность? Гнев за него? Просто боль от услышанной истории? Феликс не мог понять.

— Он был идиотом, — наконец произнес Хёнджин, и его голос был низким, хриплым. — Отдать такое… за связи.
Феликс горько усмехнулся.
—Не все измеряется чувствами, ваше величество. Иногда практичность побеждает.
—Не называй меня так. Не здесь, — резко сказал Хёнджин. Он отпил глоток холодного кофе, поморщился. — И ты ошибся. Все измеряется чувствами. Просто у кого-то их нет. Или они дешевые.

Чан, сидевший все это время неподвижно, слегка кашлянул, напоминая о времени. Хёнджин вздохнул, словно возвращаясь из далекого путешествия сам.
—Пора. — Он бросил на стол несколько купюр, с лихвой покрывавших счет.

Обратный путь прошел в молчании, но оно было другим — не неловким, а насыщенным. Насыщенным рассказами, воспоминаниями, только что открывшимися гранями. Феликс чувствовал, как что-то между ними сдвинулось. Хёнджин увидел его не как загадочного призрака из сада, а как живого человека со шрамами, радостями и ошибками.

Когда они уже подходили к потайной калитке в саду, Хёнджин вдруг остановился. Он повернулся к Феликсу. Лунный свет падал на его лицо, делая его резким и нереальным.
—Никто, — сказал он тихо, но очень четко, — никогда не должен заставлять тебя чувствовать себя дешево. Никогда. Ты этого не заслуживаешь.

И прежде чем Феликс успел что-то ответить, Хёнджин повернулся и скрылся в темноте сада, оставив его с Чаном. Но эти слова повисли в холодном ночном воздухе, обжигая теплее любого признания.

Вернувшись в свою комнату, Феликс не мог уснуть. Он стоял у окна, в темноте, и на его губах все еще был сладкий привкус пахлавы и горечь кофе. А в ушах звучал низкий голос, произнесший: «Ты этого не заслуживаешь». В этих словах было что-то большее, чем просто сочувствие. Это было обещание. Опасное, всепоглощающее обещание.

А в своих покоях Хёнджин, сбросив куртку, стоял перед огромным окном, сжимая в руке холодный стакан с виски. В голове у него крутились образы: Феликс, танцующий на корейской улице; Феликс, замерзающий в русской метели; Феликс, обманутый и покинутый в далеком жарком городе. И с каждым образом в груди разгоралась ярость. Ярость на тех, кто причинил ему боль. И еще более сильное, темное, всепоглощающее желание — стать тем, кто эту боль сотрет. Тот, кто даст ему больше, чем просто связи. Кто даст все.

Он осушил бокал, чувствуя, как огонь растекается по жилам. Охота окончательно превратилась во что-то иное. Теперь это было обладание. И защита. И желание переписать всю историю боли этого человека, заменив ее чем-то своим. Чем-то вечным.

Но он не знал, что в соседнем крыле, за экранами своих мониторов, Чонин, просматривая запись с одной из скрытых камер, запечатлевшей их возвращение, улыбался тонкой, хищной улыбкой. Слишком много нежности на лице братца-короля. Слишком много внимания к бродячему танцору. Это была слабость. А слабость всегда можно использовать. Игра продолжалась, и ставки только росли.