Пленник ветра

С того дня началась странная, двойственная жизнь. Феликс перестал быть просто пленником в золотой клетке. Он стал… особенным проектом короля. Или, как шептались слуги за его спиной, «навязчивой идеей Его Величества».

Первым делом Хёнджин выполнил свое обещание. В комнату Феликса, сопровождаемый архивариусом Ким Сынмином, вошел Бан Чан с небольшой, но знакомой дорожной сумкой Феликса в руках. Сынмин, щурясь за толстыми стеклами очков, казался человеком, которого оторвали от любимого занятия — ковыряния в пыли веков.

— Вот ваши вещи, — сухо сказал Чан, ставя сумку на паркет. — Проверьте. Документы, телефон, личные предметы. Ничего не изъято.
Феликс с трудом сдержал порыв броситься к сумке.Его связь с внешним миром, его прошлая жизнь — все было здесь, в этом потершемся кожаном мешке. Он открыл ее. Запах старой кожи, дорожной пыли и его собственного парфюма ударил в нос, вызвав резкий приступ ностальгии. Паспорт. Австралийские водительские права. Несколько потрепанных фотографий. Его старый смартфон с потрескавшимся стеклом. Тетрадь с записями о его расследовании. Все на месте.

— Его Величество также распорядился предоставить вам доступ в исторический архив, — произнес Сынмин, и в его голосе слышалось легкое, брезгливое сожаление. — В сопровождении, разумеется. И под моим надзором. Я надеюсь, вы не из тех, кто мнет страницы грязными пальцами и оставляет пятна от чая на пергаментах?
—Я буду осторожен, — сквозь зубы ответил Феликс, все еще перебирая свои вещи.
—Посмотрим, — недоверчиво буркнул архивариус. — Завтра в десять утра. Не опаздывайте. Мое время ценно.

На следующий день пришел Хёнджин. Не один, а с двумя слугами, которые несли несколько больших коробок из темного дерева. Сам король выглядел… почти нерешительным. Он махнул рукой, слуги поставили коробки и вышли.

— Это тебе, — сказал он просто.
Феликс открыл первую коробку.Внутри, аккуратно разложенные на шелковой бумаге, лежали предметы одежды. Но не дворцовая парча. Это была современная, дорогая, но при этом удивительно… его стиля одежда. Мягкие кашемировые свитера глубоких, землистых тонов — охра, темно-зеленый, индиго. Льняные брюки свободного кроя. Кожаные куртки, обработанные до мягкости. Хлопковые рубашки. И — отдельно — комплекты для танца: черные леггинсы, свободные штаны из струящегося шелка, топы. Все идеально по размеру.

— Как ты… — начал Феликс.
—Я наблюдаю, — тихо прервал его Хёнджин. — Я запомнил, что на тебе было в тот вечер в кафе. Размер сняли слуги, когда тебя… приводили в порядок.

Во второй коробке лежали гаджеты. Новейший, тонкий смартфон в матовом черном корпусе. Беспроводные наушники. Электронная книга, уже заполненная классической и современной литературой на нескольких языках.

— Телефон настроен. Связь есть. Интернет — только через защищенный дворцовый сервер. Все звонки и сообщения проходят через фильтры. Это необходимость, — пояснил Хёнджин, не извиняясь. — Но ты можешь звонить. Писать. Пользоваться. Это не игрушки. Это… инструменты. Чтобы ты не чувствовал себя отрезанным.

Феликс взял новый телефон. Он был тяжелым, холодным, совершенным. И одновременно — очередным символом его заточения. Он мог смотреть в мир только через это окно, контролируемое Хёнджином.

— Спасибо, — произнес он, и это прозвучало искренне, несмотря на всю сложность чувств.
Хёнджин лишь кивнул,но в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Он не умел дарить подарки. Он умел только приказывать. Но здесь он старался.

---

Дни начали обретать подобие ритма. Утром — работа в архиве с Сынмином. Архивариус оказался педантичным, саркастичным, но блестящим специалистом. Он не выказывал симпатии к Феликсу, но уважал его целеустремленность. Он водил его по лабиринтам стеллажей, показывал системы каталогов, выдавал дела, относящиеся к периоду опалы его семьи. Вместе они сидели за большим столом под зеленой лампой, и пыль веков оседала на их пальцах. Сынмин цитировал наизусть указы, пояснял тонкости придворных интриг. Феликс слушал, записывал, и понемногу мозаика начала складываться. Он узнал имена. Фамилии. Даты. Заговоры. Его дед не был предателем. Он был человеком чести, вставшим на пути у более могущественных и беспринципных врагов.

После архива — встречи с другими. С Бан Чаном, который начал заходить не как страж, а как… человек. Он приносил кофе, иногда — выпечку с кухни, и они разговаривали. Сначала о нейтральном: о погоде, о музыке. Потом Чан, глядя в сторону, начал рассказывать о своей работе, о бремени охраны, о том, каково это — быть тенью короля. Он не жаловался. Он констатировал. И в этой констатации было больше человечности, чем во всех дворцовых речах.

Однажды он привел Со Чанбина. Оружейный магнат ворвался как ураган, громко хохоча, хлопнул Феликса по плечу так, что тот чуть не упал, и заявил: «Так вот он, призрак, из-за которого наш лев забыл о невестах! Ну, парень, давай знакомиться!». Чанбин был груб, прямолинеен и невероятно искренен. Он рассказывал анекдоты, ругался на министров, показывал на телефоне фотографии своих любимых кинжалов. Он не видел в Феликсе угрозы или загадку. Он видел парня, который нравится его другу. И этого для него было достаточно.

Минхо появлялся реже, всегда неожиданно, как черная кошка. Он садился в кресло, наблюдал за Феликсом своими проницательными глазами и задавал странные, острые вопросы. О мотивах. О страхе. О том, что Феликс будет делать, когда найдет правду. Он не дружил. Он анализировал. Но однажды, когда Феликс в отчаянии сказал, что зашел в тупик в поисках одного документа, Минхо молча встал и ушел. На следующий день на столе в архиве лежала точная ссылка на папку в совершенно другом разделе. Ни слова. Просто помощь.

Феликс жил в двух мирах. Один — мир пыльных архивов и сложных дворцовых отношений. Другой — мир его новой комнаты, его новых вещей, его тихой, но все более глубокой связи с Хёнджином.

Король не приходил каждый день. Но когда приходил, это было событие. Иногда он просто сидел в кресле, читал свои документы, позволяя Феликсу заниматься своими делами. Просто присутствовал. Иногда приносил с собой что-то — редкую книгу по искусству, которую, как он знал, Феликс оценит, пластинку с музыкой для танца дервишей. Они мало говорили. Но между ними росло молчаливое понимание. Хёнджин смотрел на него, и в его взгляде уже не было только безумной одержимости. Появилась нежность. Тревога. Глубокий, болезненный интерес ко всему, что Феликс делал и говорил.

Однажды вечером Хёнджин пришел взволнованный. Он только что отверг еще одну партию невест, и советники открыто высказали ему недовольство.
—Они говорят о стабильности. О будущем. А я… — он замолчал, глядя на Феликса, который стоял у окна. — Я смотрю на тебя и думаю: вот оно. Настоящее. Единственное, что имеет значение. И это… неправильно. Безумно.
—Значит, отпусти меня, — тихо сказал Феликс, не оборачиваясь.
—Не могу, — так же тихо ответил Хёнджин. — Я попробовал. Мысленно. Представить этот дворец без тебя. И это… пустое место. Могила.

Он подошел и встал рядом. Их плечи почти соприкасались.
—Потанцуй для меня, — неожиданно попросил Хёнджин. — Не как тогда, в саду, для себя. А… для меня. Чтобы я понял.

Феликс обернулся, удивленный. Он видел в этих золотых глазах не приказ, а просьбу. Почти мольбу. И он кивнул.

Он включил музыку на новом телефоне — что-то современное, с электронными битами и восточными мелодиями. И начал танцевать. Не тот исступленный, дикий танец изгнания. А что-то более сдержанное, личное. Он танцевал о том, что значит быть пойманным. О притяжении, которое пугает и манит одновременно. О двух одиноких душах, заблудившихся в лабиринтах власти и прошлого. Он танцевал, и Хёнджин не отрывал от него глаз, зачарованный, разбитый, живой.

Когда танец закончился, в комнате стояла тишина, полная невысказанных слов.
—Спасибо, — прошептал Хёнджин. И вышел.

---

Поздно ночью, когда Феликс уже лежал в постели, его новый телефон тихо завибрировал. На экране горело знакомое имя: «Хан Джисон ♡». Его лучший друг. Человек из другой жизни. Актер из Сеула, с которым они дружили с детства, вместе мечтали, вместе сбегали от проблем в танцы и музыку.

Феликс сглотнул ком в горле и ответил.
—Феликс?! Ты жив, черт тебя дери?! — из трубки вырвался визгливый, истеричный голос на ломаном английском, который они всегда использовали для общения. — Где ты?! Я звонил сто раз! Твои австралийские друзья в панике! Ты просто исчез!

— Джисон… — начал Феликс, чувствуя, как мир дворца трещит по швам от этого звонка. — Все в порядке. Я… Я в Турции. У меня… появилась возможность. Для исследования. По семейной истории.
—Возможность? Ты пропал на три недели без единого слова! Я уже думал, тебя похитили или ты в тюрьме! — Джисон задыхался от волнения. — Где именно ты? Пришли мне адрес. Фото что ли. Докажи, что с тобой все окей.

Феликс посмотрел на резные потолки, на шелковые портьеры, на дверь, за которой, он знал, стоит охрана.
—Я не могу, Джис. Это… конфиденциально. Я работаю с историческими документами. В очень закрытом месте.
—Закрытом месте? Феликс, ты меня пугаешь. Ты говоришь как в шпионском фильме. — В голосе Джисона послышались слезы. — Пожалуйста, просто скажи, что ты в безопасности. Что ты не вовлечен ни во что плохое.

Феликс закрыл глаза. Его друг в Сеуле, в своей квартире с видом на Ханган, переживал за него. А он здесь, во дворце османских султанов, становится чем-то вроде фаворита безумного короля.
—Я в безопасности, Джис. Честно. Просто… это сложно объяснить. Я нашел… покровителя. Он помогает мне с расследованием.
—Покровителя? — Джисон прошелся по этому слову. — Богатого? Турка? Феликс… будь осторожен. Ты знаешь, какие там могут быть дела. Особенно с твоей историей.

«Если бы ты только знал», — подумал Феликс.
—Я осторожен. Обещаю. Как у тебя дела? Съемки?
—Не меняй тему! — но Джисон поддался. Он начал рассказывать о своей новой роли в дораме, о капризном режиссере, о том, как скучает по их безумным танцевальным марафонам. Разговор был кусочком нормальности. Якорем в бушующем море странной новой реальности.

Когда они закончили говорить, Феликс долго лежал в темноте, глядя в потолок. Телефон был тяжелым в руке. Джисон звонил из мира, где Феликс был просто Леем, танцором искателем приключений. Не наследником опального рода. Не пленником-гостем. Не объектом болезненной одержимости короля.

Он встал, подошел к окну. Внизу, в саду, под тем самым кипарисом, стояла одинокая фигура в темном плаще. Хёнджин. Он смотрел вверх, на его окно. Их взгляды встретились через стекло и расстояние. Ни волны, ни жеста. Просто тихое признание того, что они оба не спят. Что они оба заперты в этой игре, правила которой уже давно перестали быть простыми.

Феликс отступил от окна. Он снова взглянул на телефон. На экране была фотография, которую Джисон только что прислал: они оба, год назад, на пляже в Сиднее, загорелые, смеющиеся, с солнцем в волосах. Другой мир. Другая жизнь.

Он медленно положил телефон на тумбочку. Звонок Джисона показал ему пропасть, которая теперь лежала между ним и его прошлым. Он не мог объяснить другу правду. Не мог попросить о помощи. Он был один. Или не совсем один. Рядом был король, чье внимание было и благословением, и проклятием. И миссия, которая теперь казалась одновременно ближе и опаснее, чем когда-либо.

«Мы танцуем на краю пропасти, — подумал он, глядя на темный силуэт в саду. — И я уже не знаю, кто из нас ведет, а кто падает».