Глава шестая
Воздух в вип-кафе был густым, как сироп. Запах дорогого табака, выдержанного коньяка и горького шоколада смешивался с нотками сандала от ароматических свечей. Полумрак разрывали лишь узкие лучи света, падающие на низкую сцену, обитую темно-бордовым бархатом. Феликс выходил в полной тишине.
На нем не было пышных шелков и звенящих цепей. Только простые черные штаны, обтягивающие длинные ноги, и белая льняная рубашка на несколько размеров больше, не застегнутая до середины груди. Босые ноги, темные от пыли улиц, мягко касались прохладного бархата. Музыки не было. Только сдавленное дыхание публики, состоящей из двух десятков избранных — банкиров, наследников старых состояний, пары знаменитых художников с циничными глазами.
Он начал с медленного выдоха. Плечи опустились, подбородок коснулся груди. Замер. И тогда тело взорвалось движением.
Это был не танец. Это был рассказ. История изгнания, рассказанная костями, мышцами, сухожилиями. Рывок вверх — руки к небу, как молитва. Резкое падение на колени — удар, отдавшийся эхом в тишине. Вращение, стремительное, такое, что рубашка превращалась в белое облако вокруг торса. Он бился о невидимые стены, выл беззвучно, застывал в позах немыслимой, почти сломанной грации. Пот стекал по вискам, соленый пот смешивался с пылью на его коже. Глаза, широко открытые, смотрели в какую-то точку за пределами этого зала, за пределами этого мира. Он был один. Совершенно один в этой комнате полной людей.
«Танец — это язык, когда слова предают. Каждое движение — крик. Каждое замирание — пропасть молчания, в которую падаешь бездонно», — пронеслось в голове у одного из зрителей, старого поэта, чье перо давно высохло.
В последнем движении Феликс замер на полу, выгнув спину дугой, опираясь лишь на ладони и пятки. Горло было обнажено, пульс бешено бился в яремной впадине. Тишина взорвалась аплодисментами. Он не слышал. Медленно поднялся, собрал со сцены свою старую кожаную куртку и, не глядя ни на кого, ушел в сторону служебного выхода. Его плечи слегка дрожали от отдачи.
---
В темном «мерседесе» с тонированными стеклами, припаркованном в переулке, Минхо и Бан Чан наблюдали. Они видели танец через окно, расположенное чуть выше уровня улицы. Бан Чан сжал руль так, что кожа заскрипела.
— Он… — начал Чан, но слова застряли.
—Не просто танцор, — закончил Минхо, его голос был ровным, аналитичным. — Он извергает свою душу на сцену. Опасно. Непредсказуемо. Идеальная мишень для тех, кто хочет ударить по королю.
—Нам приказано доставить. Не оценивать.
—Я и оцениваю риски, Чан. — Минхо достал тонкий планшет, провел пальцем по экрану. — Маршрут домой у него неизменен. Пешком через старый рынок, затем три переулка до его дома. Узкое место перед аркой венецианского времени. Там и возьмем. Тихо. Быстро.
Они ждали. Время текло медленно. Феликс вышел через черный ход, накинув куртку на плечи. Он шел быстро, засунув руки в карманы, голова опущена. Казалось, он пытался сбежать от самого себя, от того опустошения, которое оставил на сцене. Прошел рынок, где уже гасили огни, миновал груды ящиков с гниющими фруктами. Вошел в темный переулок, освещенный лишь одним разбитым фонарем.
---
Хёнджин ждал. Не в тронном зале, не в парадных покоях. Он приказал подготовить одну из дальних гостевых комнат в старом крыле дворца — комнату с высокими потолками, камином и огромным окном, выходящим на тот самый запретный сад. Комната была лишена вычурной роскоши. Темный паркет, несколько ковров ручной работы, диван, кресла, книги в стеллажах. Он стоял у камина, одетый не в церемониальные одежды, а в простые черные брюки и темно-серый кашемировый свитер. Корона лежала на столе, тускло поблескивая в огненном свете. Его лицо было маской терпения, но под ней кипело море противоречий: нетерпение, тревога, сомнение, и все это — подкрепленное железной волей новоиспеченного монарха. Он поймал себя на том, что снова поправляет кольцо на указательном пальце. Перестал.
---
Феликс услышал шаги слишком поздно. Они были бесшумными, но эхо в узком переулке выдало присутствие. Он обернулся. Из тени вышли двое. Один — мощный, с лицом воина (Чан). Другой — стройный, в безупречном пальто, с глазами, холодными как январьский лед (Минхо).
— Ли Феликс? — спросил Минхо. Голос был вежливым, но не оставляющим места для вопросов.
—Кто вы? — Феликс отступил на шаг, тело инстинктивно приняло защитную стойку, хотя он знал, что против таких противников у него нет шансов.
—Вас просит посетить один человек. Это не обсуждается.
Феликс попытался рвануться в сторону, к выходу из переулка. Бан Чан двигался с пугающей скоростью для своего роста. Жесткая, точная хватка. Пахнущий химией платок прижался к его носу и рту. Сладковато-горький запах заполнил легкие. Мир поплыл, затемнясь по краям. Последнее, что он увидел, — безразличное лицо Минхо, наблюдающее за происходящим, будто за научным экспериментом. Потом — темнота.
---
Он пришел в себя от толчка и прохлады. Голова раскалывалась, во рту был мерзкий привкус лекарств и страха. Он лежал на чем-то мягком. Открыл глаза. Кесонный потолок с лепниной. Он резко сел. Головокружение ударило волной. Его привезли в огромную, почти пустую комнату. И перед ним, спиной к нему, у камина, стоял человек.
Феликс узнал его мгновенно. По ширине плеч. По той непоколебимой, хищной осанке. По тому, как держал голову. Это был он. Призрак с балкона. Мужчина из сада. Только теперь он был не просто силуэтом в темноте.
Человек обернулся.
Феликс замер. Он видел его лицо на портретах, на деньгах, на первых полосах газет в последние дни. Хван Хёнджин. Наследный принц. Теперь — король. И он был еще более пугающим вблизи. Холодная, идеальная красота, золотые глаза, в которых горел непонятный огонь. На столе рядом с ним лежала корона.
— Вы… — голос Феликса сорвался, он попытался встать, но ноги не слушались.
—Я. — Хёнджин произнес это просто. Он не двигался с места, изучая Феликса так, как коллекционер изучает недавно приобретенный, драгоценный и хрупкий артефакт. — Добро пожаловать во дворец, Ли Феликс. Или, может быть, мне следует называть вас Леви?
Имя, которое он не слышал с детства, прозвучало как взрыв. Феликс побледнел.
—Что вам от меня нужно?
—Много чего, — тихо сказал Хёнджин. Он сделал шаг вперед, затем еще один. Теперь они разделяли лишь пару метров. Феликс видел каждую деталь его лица: тонкие морщинки у глаз, идеально подстриженную бородку, жесткую линию рта. И эти глаза… они пожирали его. — Но для начала… объясните мне. Что вы делали в моем саду в ту ночь?
Феликс заставил себя встать. Ноги дрожали, но он выпрямился во весь рост, встречая взгляд короля. Страх начал переплавляться в ярость. Ярость униженного, пойманного, загнанного в угол зверя.
—Я танцевал, — выдохнул он, и голос окреп. — Танцевал, потому что не мог не танцевать. А что делали вы? Прятались в тени и подглядывали?
Хёнджин не смутился. Уголок его рта дрогнул — почти усмешка.
—Я не прятался. Я наблюдал. Как наблюдаю сейчас. Вы… необычны.
—Это и есть причина, по которой меня похитили? Потому что я «необычен»?
—Причина, — Хёнджин произнес слово медленно, — в том, что вы стали навязчивой идеей. А я не привык, чтобы мои идеи оставались невоплощенными. Особенно теперь.
Он снова приблизился. Теперь между ними был лишь метр. Феликс чувствовал его тепло, запах — дорогого мыла, древесины, власти и чего-то горького, как тот самый кофе без сахара.
—Что вы собираетесь со мной делать? — спросил Феликс, и в его голосе прозвучал вызов.
Хёнджин внимательно посмотрел на него,долго, мучительно.
—Пока не знаю, — признался он, и в этой искренности было что-то более пугающее, чем любая угроза. — Но пока вы останетесь здесь. Моим… гостем.
Он повернулся к двери.
—Вам приготовили комнату рядом. Вас проводят. Не пытайтесь бежать. Стены этого дворца видели побеги поинтереснее, и ни один не увенчался успехом.
Дверь открылась, и в проеме возник Бан Чан. Его лицо было каменным.
—Прошу, — сказал он просто.
Феликс посмотрел на Хёнджина, затем на корону на столе. Леденящее понимание охватило его. Он был не просто пойман. Он был пленен. Королем. Безумцем в короне, одержимым призраком танца. И его собственное путешествие за правдой только что свернуло в темную, неизведанную бездну. Он сделал шаг к Чану, чувствуя, как тяжелые взгляды провожают его до самого порога.
Хёнджин снова повернулся к камину, когда дверь закрылась. Он подошел к столу, взял корону. Ее холодный вес успокаивал.
«Охота окончена»,— подумал он. Но что начиналось теперь? Игру? Войну? Или что-то третье, для чего у него не было названия? Он смотрел на огонь, а перед глазами все еще стояло лицо Феликса — испуганное, яростное, прекрасное в своем непокорстве. Он поймал джинна. Теперь предстояло узнать, исполнит ли джинн его желания… или поглотит его самого.