Пленник ветра

Комната, в которую привели Феликса, оказалась ловушкой, замаскированной под роскошь. Не клетка с решетками, а просторные покои с высокими арочными окнами, затянутыми резными деревянными решетками «мушрабия». Они пропускали свет, но скрывали вид и не позволяли выбраться. Воздух пахнет сандалом, старыми книгами и легкой сыростью. Мебель — тяжелая, темная, османской работы. Кровать с балдахином, покрытая парчовым покрывалом. Ковры ручной работы, такие мягкие, что ноги в них тонули.

Дверь закрылась за Бан Чаном с тихим, но окончательным щелчком. Феликс остался один. Первым порывом было броситься к окну. Решетки были монолитными, вмурованными в камень. Он осмотрел дверь — массивная, из темного дуба, без видимой ручки с внутренней стороны. Паника, холодная и липкая, поднялась из желудка к горлу. Его схватили. Похитили. И привезли в самое сердце львиного логова.

Через какое-то время, которое могло быть и пять минут, и час, маленькая потайная дверь в стене, ранее скрытая узором обоев, отворилась. Вошел слуга — пожилой мужчина с бесстрастным лицом. Он молча поставил на низкий столик серебряный поднос: кувшин с водой, стакан из горного хрусталя, тарелки с едой. Не пышные яства, а простая, но качественная пища: пилав с кедровыми орешками, тушеные овощи, лепешки, свежие фрукты. И отдельно — маленькая пиала с густым черным кофе и две кубика рафинада.

— Вам будет угодно что-то еще? — спросил слуга без интонации.
—Свободу, — хрипло ответил Феликс.
Слуга сделал вид,что не услышал, поклонился и вышел через ту же потайную дверь.

Феликс не притронулся к еде. Он пил воду большими глотками, пытаясь заглушить дрожь в руках. Потом сел на пол в центре комнаты, скрестив ноги, и закрыл глаза, пытаясь дыханием унять хаос в душе. Он был в ловушке. Но он не был беспомощным. Он был «Танцующим ветром». А ветер нельзя поймать в клетку. Можно лишь на время задержать.

Дверь в комнату открылась снова, на этот раз без стука. Вошел молодой человек. Он был одет в небрежно-элегантные шелка — бордовые шаровары и расшитую золотом куртку, распахнутую на груди. Его лицо было красивым, почти кукольным, но глаза… глаза светились умным, хищным любопытством. Феликс узнал его по чертам — младший брат. Принц Чонин.

— Ну, здравствуй, призрак, — сказал Чонин, беззастенчиво осматривая Феликса с ног до головы. Он медленно прошелся по комнате, касаясь пальцами предметов, будто проверяя их на пыль. — Так вот ты какой. Непричесанный, вонючий потом и страхом. И именно из-за такого сокровища мой брат-король рискнул скандалом?

— Убирайся, — тихо сказал Феликс, не открывая глаз.
—О, горячо! — Чонин рассмеялся, сел на край стола, закинув ногу на ногу. — Не спеши меня прогонять. Я, в отличие от моего высокомерного брата, могу быть… полезен. Или опасен. Смотря как на это посмотреть.

Феликс открыл глаза и встретился с его взглядом.
—Что тебе нужно?
—Информация. Развлечение. Понимание. — Чонин сорвал виноградину с грозди на подносе и бросил ее в рот. — Что такого особенного в тебе? Ты хорош в постели? Или, может, умеешь рассказывать сказки?

Феликс встал. Он был выше Чонина, и в его позе была угроза, несмотря на разницу в положении.
—Я умею танцевать. А еще я умею ломать кости тем, кто ко мне прикасается без разрешения. Хочешь проверить?

Чонин замер, его глаза сузились. Улыбка не исчезла, но стала холоднее.
—Интересно. В тебе есть огонь. Это хорошо. Огонь можно раздуть. Или использовать, чтобы спалить кого-то другого. Подумай об этом, «Танцующий ветер». Когда наскучит тебе быть птицей в золотой клетке моего брата… знай, что у тебя может быть другой вариант. — Он спрыгнул со стола и направился к двери. На пороге обернулся. — Ах да… одежду тебе принесут. И ванну. Брат хочет, чтобы ты пах… поприличнее.

После его ухода Феликс снова сел, сжав кулаки. Игра была сложнее, чем он думал. Дворец был полон пауков, плетущих свои сети.

Вскоре явились слуги — двое мужчин с каменными лицами. Они принесли медный таз с горячей водой, полотенца из тончайшего египетского хлопка, мыло с запахом розы и кедра, одежду. Не костюм танцора, а просторные белые шаровары из легкого льна, темно-зеленую шелковую рубаху и мягкие кожаные сапожки без задников.

— Его величество приказал обеспечить вам комфорт, — монотонно произнес один из слуг. — Разрешите помочь?

Феликс хотел отказаться, но понял, что это унижение — часть процесса приручения. Он кивнул, стиснув зубы. Они помогли ему снять грязную одежду. Он стоял на коленях на циновке, пока один из слуг поливал ему на голову и плечи теплой водой из кувшина, а другой натирал его спину и руки ароматным мылом. Прикосновения были безличными, техничными, но от этого было еще более унизительно. Он чувствовал себя вещью, которую чистят перед тем, как подать хозяину.

Затем его вытерли грубыми, но мягкими полотенцами до красноты и одели в новую одежду. Ткань была невероятно приятной на коже, но это не приносило утешения. Когда слуги ушли, он остался стоять посреди комнаты, пахнущий чужеродной роскошью, одетый в чужую одежду. Он подошел к подносу и наконец начал есть, механически, почти не ощущая вкуса. Силы были нужны. Для чего — он еще не знал.

Сумерки сгустились за решетками, когда дверь открылась снова. На пороге стоял Хёнджин.

Он был один. Без короны. Все в той же простой одежде, что и раньше. Но авторитет от него исходил почти физически, давящий и неотвратимый. Он вошел и закрыл дверь за собой. Его взгляд скользнул по Феликсу, по чистой одежде, по влажным темным волосам.

— Лучше, — произнес он, и это прозвучало как оценка товара.
—Зачем все это? — голос Феликса был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Зачем ты меня сюда привез? Что тебе от меня нужно?

Хёнджин медленно прошелся по комнате, не приближаясь, осматривая его, как осматривал ту ночью в саду.
—Ты задаешь неправильные вопросы. Ты должен спросить: «Почему я?». Почему из всех людей в этом городе я зациклился на тебе, бродячем танцоре, которого видел один раз?

— Почему? — выдавил Феликс.
—Потому что ты был свободен, — тихо сказал Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучала не маска, а что-то настоящее. Горькое. Завистливое. — Потому что ты танцевал так, будто внутри тебя горит огонь, а не тлеет пепел долга. Ты был… живым. Настоящим. В моем мире этого нет.

Он подошел ближе, теперь они стояли в двух шагах друг от друга. Феликс чувствовал его энергию, напряженную, как тетива лука.
—А еще потому, — продолжил Хёнджин, — что я знаю, кто ты. Точнее, чей ты.

Феликс замер.
—Что?
—Леви бин Исмаил аль-Османиоглу. Последний отпрыск боковой ветви, обвиненной в предательстве и лишенной всего. Ты наследник. Не короны, конечно. Но крови. И истории.

Слова повисли в воздухе. Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его тайна, его священная миссия — была известна этому человеку. С самого начала?
—Ты… знал?
—Я знаю многое. — Хёнджин посмотрел ему прямо в глаза. — Я должен был знать. Это моя работа. Но это знание… оно сделало все только сложнее.

— Сложнее? — Феликс засмеялся, и смех вышел скудным, надтреснутым. — Ты похитил меня, запер в комнате, и тебе что-то «сложно»?

Хёнджин не ответил сразу. Он смотрел на Феликса с таким невыразимо сложным выражением, что тому стало не по себе. В этом взгляде была и ярость, и тоска, и досада, и что-то еще, чего Феликс не мог понять.
—Да, — наконец сказал король. — Сложно. Потому что я должен был выбрать себе жену. Продолжить династию. Укрепить союзы. А вместо этого… — он сделал резкий, отчаянный жест рукой в сторону Феликса, — вместо этого я нахожу тебя. Наследника, но не того. Мужчину. Бунтаря. Призрак, который не дает мне спать.

Он замолчал, и в тишине комнаты его следующая фраза прозвучала тихо, почти исповедально, и от этого была в тысячу раз страшнее громких слов:
—Жаль, что не девушка ты...

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. В них было все: признание невозможного желания, досада на судьбу, горечь от осознания долга. И что-то еще… что-то сокровенное и опасное.

Феликс понял. Понял все. Он увидел это в глазах Хёнджина. В том, как тот смотрел на его губы, на линию шеи, на руки. Это не было простым любопытством или желанием обладать красивой вещью. Это было что-то глубже. Темное. Неистовое. И абсолютно неправильное со всех точек зрения — моральной, политической, династической.

Хёнджин влюбился. Влюбился в его танец. В его свободу. В его кровь. В него самого. И эта любовь была подобна болезни, пожару, стихийному бедствию. Она ломала все правила, все планы, всю жизнь короля. И теперь Феликс был в центре этого урагана.

Он отступил на шаг, охваченный одновременно ужасом и странным, извращенным торжеством. Вот оно. Его оружие. Не его кулаки, не его танец. А это безумное, запретное чувство, которое он невольно пробудил в самом могущественном человеке страны.

— Что ты собираешься делать? — прошептал Феликс.
Хёнджин провел рукой по лицу,и в этот момент он выглядел не всемогущим королем, а просто уставшим, запутавшимся молодым человеком.
—Не знаю, — повторил он. — Но ты останешься здесь. Пока я не решу. А теперь… отдыхай. Завтра будет не легче.

Он повернулся и ушел, оставив Феликса одного в тишине роскошной комнаты, наполненной теперь не просто страхом плена, а тяжелым, невысказанным знанием. Стены, которые окружали его, были выстроены не только из камня, но и из желания, долга и безумия. И он, сам того не желая, стал тюремщиком своего тюремщика. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем он мог себе представить.