Глава четвертая
Рассвет застал Феликса уже на ногах. После того ночного кошмара сон бежал от него, как преследуемый зверь. Он разжег маленькую газовую горелку, поставил на нее потертый джезве. Запах молотого кофе, горького и плотного, медленно вытеснил из комнаты призраки прошлой ночи. Завтрак был спартанским: вчерашняя лепешка, белый сыр, несколько оливок, вынутых из жестяной банки. Он ел стоя у окна, наблюдая, как просыпается улица: открывались первые лавки, разносчик с бубликами на древке прокричал что-то хриплым голосом, из соседнего дома донесся запах жареного лука.
Он оделся просто — черные свободные штаны из тонкого хлопка, серая футболка, темный жилет. Спрятал волосы под капюшон. Выходя, трижды проверил замки. У него была работа.
---
Работа проходила в старом караван-сарае, превращенном в ателье для богатых туристок. Сегодня был «восточный день» — клиентки из Европы жаждали экзотики. Феликс танцевал для них в центре двора, обвитого виноградной лозой. Музыка лилась из колонок — стандартная, слащавая, туристическая. Он двигался автоматически, выверенными, красивыми, пустыми па. Улыбка застыла на лице, став частью костюма. Его тело выполняло работу, а ум витал где-то далеко — в пыльных архивах, в тени кипариса, в золотом взгляде, пронзившем темноту. Руки рисовали в воздухе изящные волны, стопы выбивали ритм, а внутри что-то кричало от фальши и унижения. Так продолжалось три часа.
После — оплата наличными в конверте. Хозяин, толстый мужчина с вечно потными ладонями, похлопал его по плечу, назвал «сынок» и посоветовал «больше страсти в глазах, дорогой, они за это платят». Феликс молча кивнул, сунул конверт во внутренний карман и слился с толпой на улице.
Голод проснулся в нем зверем, заскрежетав на пустое дно желудка. Он зашел в маленькое кафе в переулке, где его знали только как «молчаливого парня». Заказал чечевичный суп, салат из обжаренных баклажанов и стакан айрана. Ел медленно, смакуя каждый кусок, пытаясь вернуть себе ощущение реальности через простые вещи: тепло глиняной миски, кисловатый вкус йогуртового напитка, хруст свежей лепешки. За соседним столиком две женщины бурно обсуждали какую-то светскую сплетню, связанную с дворцом. Он невольно прислушался, но уловил лишь обрывки: «наследный принц… отмена приема… здоровье…». Сердце екнуло. Это о нем? О том, кто смотрел с балкона? Он допил айран, оставил деньги на столе и вышел, чувствуя на себе чей-то взгляд. Оглянулся — лишь обычная уличная суета. Параноик. Но паранойя в его положении была лучшим другом.
---
Вечером — другая работа. Вип-клуб в старом особняке на берегу Босфора. Здесь пахло деньгами, дорогим парфюмом и тайной. Публика — закрытая, состоящая из отпрысков старых семей, дипломатов, теневиков с безупречными манерами. Феликс танцевал на низкой сцене, почти в гуще людей. Здесь не было пошлой музыки — только живой уд и даф, ритм который задавал седой музыкант с лицом аскета. Здесь Феликс не улыбался. Его танец был другим — резким, угловатым, полным сдержанной ярости и тоски. Он не заигрывал со зрителями, он игнорировал их. Его тело рассказывало историю изгнания, а глаза, горящие в полумраке, искали в толпе лишь одну пару глаз. Львиных. Золотых. Их там не было.
Он закончил выступление, замерши в последней позе, когда звук дафа растаял в воздухе. Молчание на секунду, затем — сдержанные, но искренние аплодисменты. Он не поклонился, просто сошел со сцены и прошел в крошечную гримерку, где смывал с лица блестки и пот. Дрожал от опустошения. Танец вытянул из него все соки. Он снова был пустой скорлупой.
---
Тем временем во дворце, в кабинете Бан Чана, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных настенных часов. Минхо, развалившись в кресле, играл с ножом для вскрытия писем, бросая его и ловя за рукоять.
— Квартал у Гранд-Базара, — сказал Чан, тыча пальцем в разложенную карту старого города. — Дом принадлежит пожилой армянке, которая сдает комнаты. Платит наличными, вперед. Никаких контрактов. Живет под именем Ли Феликс. Выходит редко. Получает наличные за выступления в двух местах. — Он отодвинул еще два фото, сделанных скрытой камерой: Феликс у входа в караван-сарай, Феликс, выходящий из особняка на Босфоре.
—Наш танцующий призрак оказался весьма земным трудягой, — усмехнулся Минхо. — Что дальше? Берем?
—Нет. Его высочество… Хёнджин приказал только наблюдать. Ждать.
—Ждать? — Минхо перестал играть с ножом, его взгляд стал острым, как лезвие. — Ждать, пока эта бродячая искра не подожжет весь дворец? Отец султана не будет так терпелив, если что-то заподозрит.
—Поэтому мы должны быть осторожнее вдвойне, — Чан собрал фотографии. — Я доложу принцу.
Хёнджин получил информацию в своей библиотеке. Он стоял у того самого окна, глядя в сад, и слушал доклад Чана, не поворачиваясь. Его спина была неестественно прямой.
— Так близко, — прошептал он, когда Чан закончил. — Он живет в паре километров отсюда. Дышит тем же воздухом.
—Что прикажете?
—Продолжать наблюдение. Узнать его расписание, привычки. Куда ходит, что любит есть, какую музыку слушает. Все. Но не вмешиваться. — Хёнджин наконец обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. — Я хочу встретиться с ним. Но не здесь. И не как принц.
—Это безумие, — тихо, но твердо сказал Чан.
—Возможно. Но это единственное, что имеет для меня смысл сейчас.
После ухода Чана Хёнджин подошел к мольберту и сорвал покрывало. На холсте углем был набросан тот самый силуэт в цепях и шелках. Он взял кисть, смешал на палитре масло — охру, умбру, краплак красный. И начал вводить цвет в черно-белый кошмар. Красный, как кровь. Желтый, как золото цепей. Синий, как ночное небо над запретным садом.
---
В своих покоях, напичканных гаджетами и экранами, младший принц Ян Чонин лежал на огромной кровати с шелковым балдахином. Он был без рубашки, тонкая цепочка с ключиком болталась на его груди. Рядом с ним, накрывшись простыней до подбородка, лежала служанка — девушка с большими испуганными глазами и распущенными темными волосами. В воздухе висел тяжелый, сладковатый запах секса, духов и пота.
Чонин лениво водил пальцами по ее плечу, но взгляд его был устремлен в потолок, где проецировались данные с одного из его мониторов. Он подслушал разговор Чана и Минхо. Конечно, подслушал. Микрофоны в кабинете начальника охраны были среди его первых и самых удачных «хакерских» установок.
— Феликс… — протянул он вслух, и служанка вздрогнула. — Интересно. Очень интересно. Старший брат заинтересовался бродячим танцором. Неспроста.
Он повернулся к девушке, притворно-ласково улыбнулся, погладил ее по щеке.
—Устала, голубка? Иди, отдохни. И никому ни слова, хорошо? Это наша маленькая тайна.
Девушка кивнула,быстро накинула платье и почти выбежала из покоев. Чонин сбросил с себя маску невинности. Его лицо стало холодным, расчетливым. Он сел за компьютер, его пальцы быстро застучали по клавиатуре. «Ли Феликс. Австралия. Танцор». Он начал свой собственный поиск. Если этот человек важен для Хёнджина, значит, он может стать ценной фигурой в его собственной игре. Пока лезть не стоит. Нужно наблюдать. И ждать своего часа.
---
Феликс шел по вечерним улицам, закутавшись в тонкий плащ. Усталость валила с ног, ко лени прилипла тяжелая, липкая пустота. Но внутри что-то беспокойно шевелилось — то самое чувство, что за ним следят. Он делал неожиданные повороты, останавливался у витрин, наблюдая за отражением. Ничего подозрительного. Только город жил своей ночной жизнью.
И тогда он увидел маленькую старомодную мороженицу. Вывеска мигала розово-голубыми неоновыми буквами: «Dondurma». Из открытой двери тянуло сладким холодком. Безотчетное, детское желание сжало его сердце. Он зашел.
Внутри пахло ванилью, фисташками и жареным фундуком. Он заказал два шарика в вафельном стаканчике — салеп и мастику, старинные вкусы, которые помнил с единственного счастливого детского визита в Турцию с родителями. Мороженое было тягучим, упругим, как и положено настоящему дондурме. Он вышел на улицу и стал есть, прислонившись к стене. Сладкий холод обжигал нёбо, но это было хорошее, ясное чувство. Простое удовольствие. На мгновение он закрыл глаза, отдавшись ему.
И не увидел, как из тени подъезда напротив за ним наблюдал человек в простой одежде, незаметно щелкнув затвором миниатюрной камеры. Кадр: молодой человек у стены, с вафельным стаканчиком в руке, с закрытыми глазами и странным выражением на лице — смесью блаженства и глубокой, непрожитой печали.
Феликс доел мороженое, вытер пальцы салфеткой и побрел к своему дому, так и не заметив слежки. Он был слишком утомлен, слишком погружен в себя. В комнате он разделся, умылся ледяной водой и повалился на матрас.
А в дворцовых покоях Хёнджин, получив от Чана свежие фотографии, долго смотрел на одну из них — ту, где Феликс ест мороженое с закрытыми глазами. На этом снимке не было ни дерзкого танцора, ни загадочного призрака. Был просто уставший молодой человек, ищущий утешения в сладком. Что-то в груди Хёнджина болезненно сжалось. Острая, незнакомая жалость, смешанная с еще более острым желанием.
Он положил фотографию рядом с мольбертом. Краски на холсте еще не высохли, они блестели в свете лампы. Призрак обретал плоть, привычки, слабости. И с каждой новой деталью охота превращалась во что-то иное. Что-то более опасное. И неотвратимое.