Пленник ветра

Воздух в комнате Феликса был густым от ароматов. На грубом деревянном столе дымилась глиняная тарелка с остатками имам баялды — тушеных баклажанов с томатами и чесноком, лепешка пита, крошки белого сыра. Он ел жадно, почти животно, чувствуя, как тепло пищи расходится по измученному телу. Пальцы были запачканы оливковым маслом, капля йогурта засохла в уголке рта. Танец прошлой ночью выжег из него все ресурсы, оставив пустоту, которую нужно было срочно заполнить.

Последним он отломил кусок рахат-лукума, розового и липкого, дал ему растаять на языке, смывая пряную остроту ужина. Потом, не в силах бороться с тяжестью в веках, отполз на узкий матрас, брошенный в углу. Тяжелое одеяло из грубой шерсти пахло пылью и солнцем. Он завернулся в него, подтянув колени к подбородку. Сон навалился сразу, беспощадный и глубокий.

И принес с собой сны.

Он снова мальчик, бежит по бесконечному коридору с паркетом, который блестит, как лед. Стены увешаны портретами суровых мужчин в тюрбанах и фесках. Где-то далеко играет фортепиано, и кто-то смеется — высокий, чистый женский смех. Он поворачивает за угол и врезается в ноги. Смотрит вверх. Дедушка. Не старый, каким запомнил из последних фотографий, а мощный, с пронзительными глазами цвета воронова крыла. На нем темно-зеленый мундир с золотым шитьем. Рука, тяжелая, украшенная перстнем с гербом, опускается на его голову.

«Запомни, Леви», — говорит дед, и голос его гудит, как набат. — «Земля помнит. Камни помнят. Кровь — никогда не забывает».

Потом резкая перемотка. Крики на турецком. Хлопающие двери. Мать плачет, закрыв лицо руками. Ящики выносят из дома. На пороге стоит незнакомец в официальном мундире с печатью суда. В руках у него сверток. Он протягивает его отцу. «Ваш титул, ваши земли, ваше положение при дворе. Все это теперь — собственность государства. По обвинению в предательстве».

Отец не берет сверток. Он стоит прямо, лицо — каменная маска. Только глаза… глаза как у раненого волка. Феликс (Леви? Кто он?) хочет закричать, броситься на того человека, но ноги приросли к полу. Сверток падает в пыль. Печать откатывается под диван. Чужой сапог наступает на герб его семьи…

Феликс дернулся во сне, издав сдавленный стон. Его пальцы впились в одеяло, суставы побелели.

---

Тем временем в подземном архиве дворца Топкапы, куда не доносился ни один дневной луч, Ким Сынмин работал при свете зеленой лампы. Пыль висела в воздухе плотной завесой, а запах старых кожанных переплетов, пергамента и сырого камня был настолько густым, что его можно было почти попробовать на языке.

Перед ним лежала разложенная генеалогическая ветвь боковой линии одной из знатных османских семей, лишенной титулов в результате политических игр начала века. Его длинные, тонкие пальцы с безупречно чистыми ногтями осторожно водили по пожелтевшим строкам, сравнивая данные с другой, более свежей папкой. В ней — отчеты о наблюдении, фотографии, сделанные скрытой камерой на базаре: молодой мужчина с яркими глазами, покупающий специи; тот же мужчина, танцующий на закрытом вечере в старом генуэзском особняке.

— Ли Феликс, — тихо произнес Сынмин, и в тишине архива слово прозвучало как приговор. — Или, точнее, Леви бин Исмаил аль-Османиоглу. Прямой потомок по мужской линии. Последний росток срубленной ветви.

Он откинулся на спинку деревянного стула, который скрипнул жалобно. Его язвительный, педантичный ум уже выстраивал цепочку. Возвращение. Недомолвки. Танец в закрытом саду — не случайность, а демонстрация. Заявление.

— Он вернется, — констатировал Сынмин вслух, обращаясь к полкам, набитым чужими секретами. — Он не может не вернуться. Кровь влечет обратно. Как голубь к родной голубятне. Или мотылек — на огонь.

Он закрыл папку, застегнул кожаный ремешок. Информация была слишком ценной, чтобы делиться ею сразу. Нужно было наблюдать. Ждать. Понять, какую игру затеял этот потерянный наследник. И главное — какую роль в этой игре отведет ему, архивариусу, хранителю чужих историй. Он позволил себе редкую, тонкую улыбку. История оживала. И он был в ее эпицентре.

---

Ночь в Стамбуле — это другая планета. Опустившийся полумрак скрывал острые углы минаретов, сглаживал контуры, превращая город в таинственный лабиринг огней, теней и запахов. Два силуэта в простых темных куртках и бейсболках, надвинутых на глаза, быстро двигались по узкой улочке в районе Каракёй. Хван Хёнджин дышал полной грудью, и воздух, пахнущий жареными каштанами, морем, выхлопами и людьми, был для него пьянящим, как самый крепкий наркотик.

Бан Чан шел на полшага позади, его тело было напряжено, глаза сканировали толпу, тени в подворотнях, блики на мокрой после недавнего дождя брусчатке.

— Расслабься, — бросил Хёнджин через плечо, останавливаясь у лотка с симитами. Он купил два круглых кунжутных кренделька, один сунул в руку Чана. — Здесь меня никто не знает.
—Это не повод для беспечности, ваше… — Чан споткнулся на слове, закусив губу. — Хёнджин.
—Вот так лучше.

Они вышли на набережную. Золотой Рог лежал перед ними черной, усыпанной отраженными огнями лентой. Гудки паромов были низкими и тоскливыми.

— Он снится мне, — неожиданно сказал Хёнджин, ломая симит, но не съедая. — Этот призрак. Дьявол. Кем бы он ни был.
—Не призрак, — тихо ответил Чан. Он долго молчал, глядя на воду, будто собираясь с мыслями. — Я нашел его. Вернее, нашел след.

Хёнджин замер. В пальцах у него крошился кунжут.

— Говори.
—Работа была тонкой. Пропускные журналы, записи с внешних камер, слухи на рынках, где продают информацию. Это заняло время. Но сегодня, когда ты был в библиотеке, ко мне пришел один из моих людей. Уличный. Незаметный. Он спросил, интересен ли мне танцор, который выступает на закрытых вечеринках для богатых иностранцев. Говорит, этот парень появился несколько месяцев назад, живет где-то в старом городе, ни с кем не общается. Но его танец… Он описывал. И это было похоже.

Сердце Хёнджина забилось так громко, что, казалось, заглушит шум города.
—Имя. У тебя есть имя?
—Прозвище. Его называют «Танцующий ветер». Но настоящее имя… — Чан сделал паузу, встречая горящий взгляд своего принца. — Ли Феликс. Австралийский подданный. Турецкие корни. Возраст — двадцать три года.

Ли Феликс.

Имя ударило в сознание, обретая плоть. У призрака появилось имя. У мифа — биография. «Танцующий ветер». Да. Это было похоже.

— Где он? — голос Хёнджина был низким, почти чужим.
—Местонахождение пока неизвестно. Он осторожен. Но он здесь, в городе. И он… он не скрывается полностью. Как будто хочет, чтобы его нашли. Но только определенными людьми.

Хёнджин отвернулся, сжав перила набережной так, что побелели костяшки пальцев. В груди бушевало что-то дикое, первобытное — не просто любопытство, а жгучее, всепоглощающее желание. Найти. Увидеть. Понять. Прикоснуться.

— Найди его точное место. Но не пугай. Не приближайся. Просто наблюдай. Я… я хочу встретиться с ним сам.
—Это опасно. Мы не знаем его целей.
—Именно поэтому, — Хёнджин обернулся. В тусклом свете уличного фонаря его лицо было похоже на резную маску из слоновой кости — красивое, непроницаемое, но с безумием в глубине глаз. — Охота началась не тогда, когда хищник учуял добычу. Она началась в тот миг, когда добыча позволила хищнику себя увидеть. Он позволил. Теперь очередь за мной.

Они шли обратно молча. Имя «Феликс» звенело в уме Хёнджина на каждый шаг, как те самые золотые цепи, звеневшие под луной в запретном саду.

А в своей душной комнате Феликс внезапно проснулся от собственного крика, застрявшего в горле. Он сел на кровати, весь в холодном поту, сердце колотилось, вырываясь из груди. Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая несуществующие слезы.

За окном, в предрассветной мгле Стамбула, завыла собака. Долгий, тоскливый вой, полный тоски по чему-то потерянному. Он прислушался. И ему показалось, что в этом вое есть что-то общее с тем, что кричало сейчас в его собственной крови. Зов. Предупреждение. Или приветствие.

Он больше не спал. Сидел, уставившись в темноту, пока за окном не занялся первый, робкий, пепельно-серый свет нового дня. Дня, в котором у призрака из сада теперь было имя. И охота, которую он сам спровоцировал, неумолимо набирала обороты.