Глава вторая
Утро ворвалось в покои резким лучом солнца, упавшим прямо на веки. Хёнджин вздрогнул, откинувшись на шелковые подушки. Он не спал. Не мог. Всю ночь перед глазами стоял тот силуэт — изломанный, дикий, прекрасный.
Он позвонил. Трижды. Резко.
— Ваше высочество? — Бан Чан вошел мгновенно, его форма была безупречна, но под глазами лежали темные тени.
—Кто это был?
—Простите?
—В саду. Прошлой ночью. Под кипарисом. — Голос Хёнджина звучал хрипло, он осознал, что с момента того взгляда не произнес ни слова.
Чан замер.Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло.
— Я… не располагаю сведениями. Камеры в том углу сада отключены на техническое обслуживание. Караульные докладывают об отсутствии нарушений.
—Значит, я видел призрак? — Хёнджин поднялся с кровати, сбрасывая шелковый халат. — Или вы намекаете, что у меня начались галлюцинации?
—Ни в коем случае. Я проведу расследование.
—Лично. И тихо. Если отец узнает…
—Он не узнает. — Чан кивнул. — Разрешите вопрос о приеме у султана в полдень?
—Отмените.
—Ваше высочество, это невозможно, сегодня…
—Отмените! — Голос сорвался, эхо ударилось о мраморные стены. Хёнджин сжал виски, сделав глубокий вдох. — Скажите, что я нездоров. Мигрень. Он поверит.
Чан поклонился и вышел. Хёнджин подошел к умывальнику, плеснул ледяной воды в лицо. В зеркале на него смотрело бледное отражение с темными кругами под глазами. «Золотой лев». Какой смех. Пленный зверь в позолоченной клетке.
Он оделся механически: простые черные брюки, темная рубашка без украшений. Забыл надеть кольцо, вернулся за ним, почувствовав холод сапфира на коже. Пальцы сами потянулись к мольберту. Он сорвал лист с неудачным наброском, смял его и швырнул в камин. Разжег огонь, наблюдая, как угольные линии превращаются в пепел. Но образ не сгорал. Он врезался в память: изгиб шеи, тень ресниц под цепями, пятна влажной земли на подъеме стопы.
---
Тем временем на другом конце Стамбула, в лабиринте узких улочек возле Гранд-базара, Ли Феликс запирал дверь своей съемной комнаты на три разных замка. Комната пахла старой штукатуркой, куркумой и пылью. На столе, заваленном сушеными лепестками и пузырьками с эфирными маслами, лежала открытая тетрадь с пожелтевшими фотографиями.
Он сел на подоконник, втянув колени к груди. В руках оказалась старая фотография: мужчина в османском мундире с орденами на груди, рядом женщина в европейском платье, между ними — мальчик лет пяти с серьезным лицом. Дедушка. Бабушка. Отец.
— «Мы вернем всё», — прошептал Феликс, проводя пальцем по потрескавшейся поверхности. — «Честь. Имя. Дом».
Его собственные воспоминания начинались с Сиднея: запах эвкалипта после дождя, крик чаек над гаванью, мать, танцующая на кухне под греческую музыку. Отец молчал о прошлом. Говорил только: «Турция забрала у нас всё, кроме крови. И этой крови стыдно».
Феликс не чувствовал стыда. Он чувствовал ярость. Бессильную, глухую. До тех пор, пока в пятнадцать не попал на выступление труппы дервишей. Их кружение, их танец как молитва, как вызов небу — что-то щелкнуло внутри. Он начал танцевать. На пляже, в парках, потом в подпольных клубах. Танец был языком, на котором он мог кричать, не произнося слов.
А потом пришло письмо от анонима. На бланке, пахнущем столетиями. «Правду о вашем деде хранят в архивах Топкапы. Но доступ имеют только кровные наследники. Или призраки».
Он продал все, что мог. Купил билет в один конец. Шесть месяцев изучал дворец — планы, графики смен охраны, слепые зоны. А вчера… вчера был импульс. Глупость. Безумие. Он видел того мужчину на балконе. Знакомое лицо с портретов. Наследный принц.
И вместо того чтобы бежать, он задержал взгляд. Бросил вызов.
— Идиот, — прошептал Феликс себе, опуская голову на колени. Но губы растянулись в улыбке. Опасная, безрассудная радость билась в груди. Он видел его. Видел изумление. Не гнев, а именно потрясение.
---
Во дворце Бан Чан стоял перед Минхо в кабинете главного визиря. Помещение было заставлено клетками с белоснежными ангорскими кошками. Одна из них мурлыкала на коленях у Минхо, пока тот изучал документ.
— Призрак? — Минхо усмехнулся, не отрывая глаз от бумаги. — У нас во дворце водятся только крысы и интриганы. И те, и другие обычно пахнут страхом. А этот… ты говоришь, принц почувствовал запах сандала и специй?
—Именно так.
—Значит, не призрак. Материален. — Минхо почесал кошку за ухом. — Кто имеет доступ в закрытый сад?
—Служба садовников. Охрана по периметру. Члены семьи. Вы.
—Мило с твоей стороны включить меня в список подозреваемых. — Минхо поднял наконец взгляд. Его глаза, цвета темного меда, были холодными и насмешливыми. — Я проверю списки персонала за последний месяц. Всех, кто был принят, уволен или просто чихнул не в ту сторону. Но, Чан…
—Да?
—Если это кто-то из оппозиции… если они послали кого-то, чтобы скомпрометировать принца… — Минхо аккуратно снял кошку с колен и встал. — Мы не будем разбираться тихо. Мы сотрем этого человека в порошок. Понятно?
Чан кивнул.Он знал, что «пыль» в устах Минхо — не метафора.
---
Хёнджин бродил по библиотеке, пальцы скользили по корешкам фолиантов, но не задерживались ни на одном. Архивариус Ким Сынмин наблюдал за ним из-за стойки, щелкая костяными счетами.
— Ваше высочество ищете что-то конкретное? — наконец спросил он, и в голосе послышался легкий укол раздражения от нарушения тишины.
—Трактаты о танце. Османские. Не придворные. Уличные. Дервишские.
Сынмин поднял бровь.
— Не царское чтение. Если позволите заметить.
—Не позволю. Несите.
Архивариус исчез в лабиринте стеллажей и вернулся с двумя потрепанными томами.Хёнджин схватил их, сел у окна и открыл. Страницы пахли плесенью и временем. Гравюры с изображением танцующих фигур, замерших в экстатических позах. Но ни одна не была похожа на ту, что он видел. В этих — была покорность судьбе, уход от мира. В том танце… был вызов. Бунт. Жажда.
Он закрыл книгу, уставившись в сад. Там, под тем самым кипарисом, теперь дежурили двое охранников. Безмолвные и ненужные. Птица, испугавшаяся один раз, уже не вернется.
«Охота началась не тогда, когда хищник учуял добычу. Она началась в тот миг, когда добыча позволила хищнику себя увидеть», — подумал он, и мысль была настолько чуждой, настолько дикой, что он вздрогнул.
Вечером он снова сидел на балконе. Но не пил. Ждал. Глупо, безнадежно. Сад был пуст. Только ветер шелестел листьями магнолии.
И тогда он понял. Это не была случайность. Это был знак. Послание. Или ловушка.
— Найди его, — тихо прошептал Хёнджин в темноту. — Кем бы он ни был. Найди.
Ветер донес из сада запах цитрусов — горький, свежий, навязчивый. Как звон цепей, которых уже не было слышно.