Осколки надежды.
Я проснулась рывком, словно кто-то невидимый коснулся моего плеча. Комната была погружена в густую синеву предрассветных сумерек. Воздух стал еще холоднее, и я невольно поежилась, чувствуя, как по телу пробегает озноб. Голова слегка кружилась — отголоски выпитого вина давали о себе знать мягким, тягучим туманом в висках.
Вокруг царило спокойствие, которого нам так не хватало в последние дни. Пэвенси и Клара спали, их мерное, глубокое дыхание наполняло комнату каким-то домашним уютом, который здесь, на краю выжженного мира, казался почти неуместным. Питер спал, прислонившись головой к спинке дивана, его лицо в тени выглядело непривычно юным. Эдмунд лежал чуть поодаль, его рука даже во сне сжимала рукоять меча. Я отвела взгляд. Обида всё еще сидела где-то глубоко, колючая и холодная, но сейчас, в тишине этой ночи, она казалась менее значимой, чем жажда свежего воздуха.
Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я встала с дивана и, прихватив свой плащ, вышла на улицу.
Ночная пустыня была прекрасна своей мертвой красотой. Пески стали серебряными под светом огромных звезд, а ветер больше не обжигал, а ласкал кожу прохладой. На веранде, на колченогом стуле, сидел Марк. Он неподвижно смотрел вдаль, туда, где дюны сливались с чернильным небом. В руке он сжимал очередную бутылку, но поза его была на удивление прямой.
Заметив меня, он не вздрогнул.
— Не спится? — произнес он негромко.
Его голос больше не был заплетающимся и хмельным. Теперь в нем звучала лишь беспредельная усталость и какая-то звенящая, пустая задумчивость. Я ничего не ответила, просто подошла и села на свободный стул рядом с ним. Дерево под моими пальцами было шершавым и сухим.
Марк молча протянул мне вторую бутылку, которую достал откуда-то из-под стула. Я приняла её. Пробка была уже выбита. Сделав небольшой глоток, я почувствовала, как терпкая жидкость согревает горло, прогоняя остатки сна. Мы сидели в тишине несколько минут, слушая, как ветер поет в ветвях тех немногих деревьев, что еще не сдались пустыне.
— Ты сама-то веришь, что вы победите этих теней? — вдруг спросил он, не поворачивая головы.
Его голос был тихим, но твердым, лишенным всякой надежды. В этом вопросе не было вызова или насмешки, только голая констатация факта. Марк был человеком, который увидел изнанку этого мира и понял, что свет в нем гаснет безвозвратно. Он потерял всё, и я никак не могла его осуждать за этот холодный цинизм. Когда у тебя отнимают всё, что ты любишь, вера становится слишком тяжелой ношей.
Я отпила еще вина, чувствуя, как оно немного притупляет остроту моих собственных страхов.
— Нет, — ответила я честно, глядя на звезды. — Не верю. Не до конца.
Марк чуть шевельнулся, явно не ожидая такой прямоты. Обычно люди в таких историях говорят о долге, о свете и о великой судьбе. Но я не была героиней легенд, я была просто Норой, которая хотела выжить.
— Но если я буду жить в сомнениях, даже не пытаясь что-то предпринять... не думаю, что это будет лучше, — продолжила я, крутя бутылку в руках. — Умереть в борьбе хотя бы логичнее, чем просто сидеть и ждать, пока тень придет и заберет твое сердце. По крайней мере, так ты чувствуешь себя живой до последнего вздоха.
Марк хмыкнул, опустив голову. Он начал медленно вращать свою бутылку, глядя на то, как остатки вина плещутся на дне, отражая звездный свет.
— Живой... — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Я перестал чувствовать себя живым в тот день, когда перестал слышать смех в этом доме.
Я посмотрела на его профиль — резкий, заросший щетиной, преждевременно состарившийся. Ему было столько же лет, сколько и нам, но на его плечах лежал груз столетий.
— Мне жаль, что твою семью убили, Марк, — сказала я тихо, и в этих словах не было формальной вежливости. Я действительно это чувствовала. Каждая потеря в этом мире была раной на теле самой Нарнии.
Он вздрогнул и, наконец, посмотрел на меня. В его глазах не было слез — их, видимо, высушило солнце и горе. Там была только бесконечная пустота.
— Они не просто убили их, Нора, — прошептал он, и его голос сорвался. — Тени не убивают плоть сразу. Они выпивают всё то, что делает тебя человеком. Надежду, радость, память о первом поцелуе... Моя мать смотрела на меня в последний день и не понимала, кто я такой. Она видела во мне лишь кусок мяса. Вот что страшно. Не смерть, а то, что остается после неё.
Он сделал долгий глоток и вытер рот рукавом.
— Тот маг, к которому вы идете... Визий. Будьте осторожны. Он живет в Восточных землях не потому, что любит солнце. Он живет там, потому что в его душе столько тьмы, что даже тень боится к нему приближаться. Не верьте ни одному его слову.
Я почувствовала, как мороз пробежал по коже, несмотря на теплый плащ.
— Почему ты нам помогаешь, раз не веришь в наш успех? — спросила я.
Марк снова посмотрел на горизонт, где уже начала проступать первая, едва заметная розовая полоска рассвета.
— Может быть, потому что я хочу ошибиться, — горько усмехнулся он. — Может быть, где-то глубоко в моей проспиртованной душе я хочу увидеть, как хотя бы кто-то даст этой Тени по зубам.
Он поднялся, его фигура на фоне светлеющего неба казалась одиноким обелиском.
— Иди досыпай, Нора. Скоро Питер поднимет вас. Пустыня не любит опоздавших. И... спасибо за компанию. Давно я не говорил с кем-то, кто не является моим воображаемым призраком.
Я кивнула, оставив бутылку на стуле. Поднявшись, я еще раз посмотрела на бескрайние пески. Где-то там, за горизонтом, нас ждал Темный Маг и Зеркало Правды. Но здесь, на этой веранде, я поняла одну важную вещь: мы боремся не только за страну, мы боремся за то, чтобы не стать такими, как Марк — пустыми оболочками в пустом мире.