Король песков и горькое вино.
Голова отзывалась тупой, пульсирующей болью в такт каждому удару сердца. Я медленно открыла глаза, и реальность не сразу захотела обретать четкие контуры. Перед взором все плыло, словно я все еще смотрела на мир сквозь раскаленное марево пустыни. Рядом, на краю моего обзора, сидела Клара — застывшая, неподвижная, она смотрела куда-то в пустоту перед собой, и в её профиле читалась крайняя степень изнеможения.
Где-то на периферии сознания шуршали голоса. Сухие, приглушенные, они казались шелестом песка по камню.
Когда зрение наконец вернулось, я принялась изучать место, ставшее нашим временным убежищем. В комнате царил спасительный полумрак, а главное — здесь было прохладно. Эта прохлада казалась почти осязаемым блаженством, она ласкала кожу, вытягивая из пор накопленный за три дня жар. Все расположились вразнобой. Питер сидел на диване напротив, тяжело облокотившись на спинку, его лицо было серым от усталости. Рядом с ним, на широкой ручке, примостилась Люси — маленькая и хрупкая, она прижалась к брату, словно искала в нем опору.
Эдмунд сидел у грубо сколоченного стола. Его руки были сцеплены в замок, плечи напряжены, а брови сдвинуты к переносице. Он внимательно слушал разговор, и в его взгляде читалось недоверие, смешанное с привычной настороженностью. Сьюзен лежала на другом диване возле окна, подперев голову рукой; она казалась полностью опустошенной, её взгляд был устремлен на пыльные занавески.
А в центре всего этого, в колченогом кресле прямо напротив Питера, сидел тот самый парень, что встретил нас с ружьем. Теперь оружия при нем не было, зато в руках он сжимал пыльную бутылку с какой-то темной жидкостью. По запаху, мгновенно заполнившему комнату, стало ясно: алкоголь.
Клара, почувствовав мое шевеление, резко повернулась.
— Нора, дорогая, как ты? — в её голосе плеснулась живая тревога.
Она прижала ладонь к моему лбу. Я поморщилась — кожа всё еще была болезненно чувствительной. С трудом приподнявшись на локтях, я пересилила головокружение и села на диване, плотно облокотившись о спинку.
Парень, который до этого что-то оживленно рассказывал, замолчал. Его глаза, мутноватые и лихорадочно блестящие, уставились на меня.
— Проснулась. Это хорошо, — хмыкнул он.
Он поднялся — движения его были резкими и слегка размашистыми — и протянул мне свою бутылку. Я посмотрела на него снизу вверх. Сил на манеры или осторожность не осталось. Мне было плевать, что там: яд, вода или чистый спирт. Я взяла бутылку и, не раздумывая, приложилась к горлышку.
Это было вино. Терпкое, дешевое и крепкое. Оно мгновенно обожгло мою разбитую, едва начавшую затягиваться губу и гортань. Я сделала несколько крупных глотков, чувствуя, как огонь разливается по пищеводу, и, поморщившись от резкого послевкусия, протянула бутылку обратно.
Парень довольно улыбнулся, обнажив неровные зубы. Он выглядел так, будто наконец нашел во всем этом хаосе что-то понятное.
— Ну вот! Хоть кто-то из вас умеет пить, — он обернулся к остальным, чьи лица выражали смесь неодобрения и шока. — Нашел родственную душу в этой пустыне, как говорится.
Никто не разделил его сомнительного веселья. Комната погрузилась в тяжелую, липкую тишину. Эдмунд лишь сильнее сжал пальцы, а Питер прикрыл глаза. Я вытерла рот тыльной стороной руки, чувствуя, как по венам начинает бежать первое, обманчивое тепло.
— Ты кто такой? — спросила я, и мой голос прозвучал на удивление твердо, хоть и хрипло.
— О, так я не представился? — он снова плюхнулся в свое кресло, едва не промахнувшись мимо сиденья. — Меня зовут Марк. И я тут что-то типа единственного живого памятника в этой дыре. Последний из магикан, так сказать.
Он говорил, чуть запинаясь. Было очевидно, что Марк пьян, и пьян давно и основательно. Это была та стадия опьянения, когда человек пытается казаться веселым, чтобы не сойти с ума от горя.
Я снова откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза. Мне было всё равно, что он наговорил Пэвенси, пока я была в отключке. Главное, что над головой была крыша, а в воздухе не летал песок.
— Ты тут один? — спросила я, не открывая глаз.
— Сейчас — да, — его голос внезапно утратил веселость, став плоским и мертвым.
Я открыла глаза и посмотрела на него. Марк уставился в пространство между нами, и его лицо на мгновение исказилось от боли, которую не могло заглушить никакое вино.
— Тени... Эти чертовы выродки, — выплюнул он. — Они сожрали мою семью. Всю. Медленно, одного за другим, пока те не превратились в пустые оболочки.
Он вдруг коротко, надрывно рассмеялся, и от этого звука у меня по спине пробежал холодок.
— А теперь... — он широко раскинул руки, едва не выронив бутылку. — Теперь я тут один. Король песка и пустых бутылок.
Марк резко встал. Видимо, воспоминания ударили по нему сильнее, чем алкоголь. Не говоря больше ни слова, он шаткой походкой направился в другую комнату и со всей силы хлопнул дверью, так что пыль посыпалась с потолка.
В комнате снова воцарилось молчание. Тягостное, давящее. Питер заговорил первым, нарушая оцепенение.
— Переночуем тут, — его голос был сухим и деловым, но в нем слышалось облегчение. — Наберемся сил, обработаем раны Клары еще раз. Завтра запасёмся водой из его колодца и продолжим путь. Я думаю, он не будет против, если мы потревожим его покой эту ночь. Ему тоже нужны живые люди рядом, пусть он этого и не признает.
Никто не возразил. В этом молчании не было протеста, только бесконечная, высасывающая душу усталость. Я вздохнула и просто легла обратно на диван, отвернувшись от всех к стене. Я закрыла глаза, чувствуя, как алкоголь медленно, но верно расслабляет зажатые нервы, а сознание начинает приятно подплывать.
Это было странное, горькое чувство — смесь облегчения от того, что мы не сдохли в песках, и липкого страха перед тем, что нас ждет дальше. Но прямо сейчас вино и прохлада делали свое дело. Я позволила себе эту маленькую слабость — забыть про пустыню, про проклятие и просто провалиться в сон, который больше не пах пылью.