Призраки оазиса.
Спустя три дня пути пустыня перестала казаться просто местом. Она стала живым существом, которое медленно переваривало нас внутри своего раскаленного чрева. Время потеряло всякий смысл. Днем мы продвигались короткими, мучительными перебежками, поминутно останавливаясь на перевал. Жара была настолько плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Мы забивались в скудные тени под попонами, пытаясь ухватить хотя бы час тревожного, липкого сна.
Ночью же, когда на пески опускался колючий холод, мы шли без передышек, надеясь на чудо. Вода была уже на самом дне фляг. Каждый раз, когда я подносила горлышко к губам, я слышала этот издевательский, сухой плеск — последние капли нашего спасения. Мы экономили её так яростно, что губы у всех превратились в сплошную корку, а язык казался распухшим и неповоротливым.
Единственной хорошей новостью было то, что рука Клары шла на поправку. Она уже не бледнела при каждом шаге лошади, и лихорадка отступила. Они с Питером окончательно помирились, словно та ядовитая ссора была лишь дурным сном, вызванным лесными тенями. Наблюдая за тем, как он помогает ей пить или придерживает в седле, я чувствовала укол зависти.
Мы же с Эдмундом за всё это время не обменялись ни единым словом. Более того — мы даже не взглянули друг на друга. Слишком горды. Слишком упрямы. Каждый раз, когда наши пути пересекались на стоянке, я демонстративно отворачивалась, а он проходил мимо с таким видом, будто я — часть бескрайнего и безжизненного пейзажа. Эта холодная война между нами выматывала не меньше, чем само солнце.
Мы шли еле-еле. Конь под Сьюзен и мной тяжело прядал ушами, его шаг стал неровным. Внезапно впереди, в мареве горячего воздуха, снова показалась поднятая рука Питера.
«Привал? Спустя десять минут езды?» — пронеслось в моей голове с раздражением. Я уже приготовилась возмутиться, но Питер обернулся, и его лицо, перепачканное пылью, сияло странным светом.
— Смотрите! — выдохнул он.
Мы все проследили за его жестом, щурясь от нестерпимого блеска песков. Там, вдалеке, на горизонте, дрожало и переливалось наше спасение. Небольшой каменный дом с плоской крышей, окруженный парой чахлых деревьев. Я невольно выдохнула, и этот выдох превратился в сухой всхлип. Наконец-то. Неужели мы всё-таки не умрем в этой золотой ловушке?
— Наконец-то! — прошептала Люси, и на лицах Пэвенси расцвели улыбки.
У меня же просто не было сил улыбаться. Жара была беспощадна, она выпила из меня все соки. Мы чуть ускорили шаг, направляя измученных лошадей к этому дому. С каждым метром надежда крепла, становясь почти осязаемой.
Подходя ближе, мы увидели на лавочке у входа парня примерно нашего возраста. На нем была легкая холщовая одежда, а в руках он держал кружку, из которой что-то пил. Увидев нас — оборванных, грязных и изнуренных, — он не бросился на помощь. Напротив, его движения были молниеносными: он вскочил, отставил кружку и, схватив лежащее рядом ружье, направил его прямо на нас.
Я почувствовала, как сзади меня напряглась Сьюзен, её рука инстинктивно дернулась к луку, но сил на бой у неё явно не было.
— Кто такие?! — донесся до меня далекий, как сквозь слой ваты, голос парня.
Кто-то из наших попытался ответить.
— Извините, мы можем... — я не разбирала, кто это говорит: Питер или Эдмунд. Голоса слились в неразличимый гул.
Мир вокруг меня начал медленно вращаться. Горизонт накренился, дом поплыл в сторону, а небо из белого стало стремительно чернеть по краям. Тело стало слишком легким, словно я превратилась в одну из тех пылинок, что танцевали в солнечном луче. Я отчаянно попыталась вернуть себя в чувства, вцепиться в поводья, в гриву коня, в реальность... но пальцы меня не слушались.
Тьма накрыла меня внезапно, мягким и тяжелым одеялом. Я почувствовала, как соскальзываю из седла, и последнее, что я услышала перед тем, как окончательно обрушиться в темноту, был чей-то испуганный крик, в котором сквозило отчаяние.
А потом наступила тишина. Холодная и глубокая, как колодец, о котором я мечтала последние три дня.