Цветок или шип?
Копыта лошадей глухо вязли в мягкой лесной почве. Воздух здесь, в низине, был тяжелым и пах прелой листвой. Мы ехали уже несколько часов, и напряжение между нами можно было резать ножом. Казалось, события в доме Джона оставили на каждом из нас невидимый слой копоти, который не смывался ни дорожной пылью, ни свежим ветром.
Эдмунд сидел позади меня, и я чувствовала каждое его тяжелое дыхание. Он старался держаться прямо, сохраняя достоинство короля, но я кожей ощущала, как его тело деревенеет от боли при каждом неловком шаге Филиппа. В какой-то момент он резко дернул поводья, и мы чуть ускорились, вырываясь из общего строя и ровняясь с Питером, который ехал во главе отряда.
— Ну и куда мы? — голос Эдмунда звучал хрипло, в нем сквозило неприкрытое раздражение. — Мы скачем уже вечность, и, судя по направлению, мы всё еще не так далеко от тех мест, где нас пытались зарезать во сне.
Питер обернулся. Его лицо выглядело изможденным, под глазами залегли глубокие тени.
— Тут неподалеку есть соседняя деревня, — ответил он, указывая мечом на тонкую полоску дыма, поднимающуюся над кронами деревьев далеко впереди. — Она больше той, что мы оставили. Думаю, там мы сможем затеряться и передохнуть.
Я не выдержала и переглянулась с Эдмундом через плечо. Его глаза были холодными и полными скепсиса.
— Может, хватит с нас деревень? — вставил он, озвучивая мои собственные мысли. — В прошлый раз нас тоже встретили с улыбками и свежим хлебом. Я не горю желанием проверять, насколько острые ножи у местных жителей в этот раз.
Питер лишь устало вздохнул, потирая переносицу.
— Есть идеи получше, Эд? Нам нужно укрытие, чистая вода и нормальные лекарства. Твоя рана не заживет на скаку. Просто будем осторожнее в этот раз. Будем начеку.
Эдмунд ничего не ответил. Он лишь хмуро кивнул, принимая неизбежное, и мы продолжили путь. Остаток дороги мы провели в тягостном молчании. Изредка кто-то из девочек кидал короткие фразы о погоде или дороге, но по большей части слышен был лишь скрип седла и фырканье коней. Я чувствовала, как недосказанность между мной и Эдмундом всё еще вибрирует в воздухе. Слова Клары о его «влюбленном взгляде» не давали мне покоя, заставляя сердце предательски ускоряться каждый раз, когда его рука случайно касалась моей талии, удерживая равновесие.
Вдалеке наконец отчетливо показались очертания деревни. Когда мы подошли ближе, стало ясно, что она действительно отличалась от предыдущей. Это было крупное поселение, обнесенное невысоким, но крепким частоколом. Люди здесь не просто сидели на завалинках — они суетились, таскали корзины, чинили телеги, ковали что-то в открытых кузнях. Жизнь здесь кипела.
Стражники у ворот, одетые в простые кожаные доспехи, лишь скользнули по нам равнодушными взглядами и жестом велели проезжать. Никаких лишних вопросов, никакой подозрительной любезности. Внутри деревни так и веяло деловитой суетой, которая, как ни странно, немного успокаивала. В толпе легче исчезнуть. Но после предательства Джона мы все равно оставались в напряжении. Мои пальцы то и дело сжимали рукоять кинжала, спрятанного в складках плаща.
Впереди показалась большая общественная конюшня. Мы остановились возле коновязи и начали слезать. Эдмунд, несмотря на рану, спрыгнул на землю первым. Его лицо на мгновение исказилось от боли, но он быстро взял себя в руки. Я перекинула ногу через седло, готовясь спрыгнуть самостоятельно, как делала это сотни раз, но Эдмунд, на моё полное удивление, вдруг шагнул ко мне.
Он протянул обе руки. Прежде чем я успела что-то возразить, его ладони уверенно легли мне на талию. Он легко, почти невесомо снял меня с лошади и поставил на землю. На мгновение его лицо оказалось совсем близко к моему, и я почувствовала запах хвои и чего-то металлического — запах его доспехов и... крови.
— Спасибо, — выдохнула я, глядя ему в глаза.
Он не дал мне сказать больше ни слова. Просто молча развернулся и пошел привязывать коня, делая вид, что ничего особенного не произошло. Что за резкая забота? Он просто с ума меня сводит своими качелями — то яд и колкости, то такая бережность, от которой подкашиваются ноги.
Выдохнув, я повернулась к остальным. Мы начали собираться в тесную кучку, настороженно рассматривая деревушку. Мы стояли посреди чужого места, неприкаянные и избитые жизнью, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше и кому здесь можно доверять.
— Извините... — раздался тихий, дребезжащий голос у нас за спинами.
Мы все как один развернулись, хватаясь за оружие. Перед нами стояла крошечная, сухонькая бабушка лет восьмидесяти. На ней был простой чепец и передник, испачканный мукой. Она смотрела на нас, и в её выцветших глазах не было ни страха, ни злобы — только мягкая, почти материнская приветливость.
— Ох, напугала я вас, касатики, — она беззубо улыбнулась. — Не бойтесь, я не кусаюсь.
Мы невольно расслабились и поздоровались в ответ. Она осмотрела нас с ног до головы, задержав взгляд на окровавленной повязке Эдмунда.
— Меня зовут Лилия, — представилась она. — Можете называть просто Лили. Я содержу здесь небольшой приют для путников.
Питер шагнул вперед, принимая на себя роль дипломата.
— Я Питер, а это мои сестры Сьюзен и Люси. Это Эдмунд, мой брат, а это наши друзья Элеонор и Клара. Мы не хотим навязываться, Лили, и не хотим приносить хлопот. Но можно ли нам остаться у вас в деревне на некоторое время? Моему брату нужно вылечиться, ему нужен покой и нормальный уход.
Лили оглядела нас ещё раз. Она посмотрела на Питера, затем на меня, и наконец — прямо в глаза Эдмунду. Словно она видела сквозь наши маски и грязную одежду.
— Идемте, — коротко бросила она, кивнув в сторону узкого переулка, ведущего вглубь поселения. — У меня есть мази, которые поставят твоего брата на ноги быстрее, чем ты успеешь сказать «Аслан».
Она развернулась и пошла прочь своей семенящей походкой. Мы переглянулись. Доверять или не доверять? Выбора особо не было. Мы все пошли за ней, ведя лошадей под уздцы, надеясь, что эта Лилия действительно окажется тем добрым цветком, чье имя она носила, а не очередным шипом на нашем пути.