Скрытная забота.
Утро в доме старосты плавно перетекало в день, но в столовой всё еще царил полумрак, разбавляемый лишь золотистыми полосами света, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Мы сидели за столом на тех же местах, что и вчера вечером. Порядок негласно утвердился: Питер — во главе, рядом с Джоном, сестры Пэвенси и Клара — по одну сторону, а я заняла свое место, чувствуя, как влажный холодок всё еще иногда пробегает по коже, напоминая о недавней «водной процедуре».
Та самая женщина, тихая и незаметная, как тень, снова копошилась у печи, выставляя на стол горшки с кашей и тарелки с дымящимся хлебом. Последним в столовую зашел Эдмунд. Он уже успел переодеться в сухое, и его волосы, растрепанные после спешного обтирания полотенцем, торчали в разные стороны. Он выглядел собранным, но в его движениях сквозила какая-то новая, едва уловимая резкость.
Осмотрев нас всех быстрым, цепким взглядом, он сел рядом со мной, с шумом придвинув тяжелый стул к столу.
— Надеюсь, ты довольна своим утренним подъемом? — негромко спросил он, придвигаясь ближе. В его голосе не было злости, скорее какой-то азарт, который мы оба разделяли в этой странной игре в подколки.
— А ты доволен своим? — парировала я, не поворачивая головы, но чувствуя на себе его изучающий взгляд.
Эдмунд лишь улыбнулся — на этот раз без яда — и чуть отстранился, давая мне пространство. Эта внезапная тишина между нами была почти уютной, если бы не присутствие остальных.
— Что ж, ребятки, — подал голос Джон, разламывая кусок сыра своими крупными, мозолистыми пальцами. — Сегодня, я думаю, вам будет чем заняться. Нарния прекрасна в это время года, а наша деревня — её сердце.
— Да, — подхватил Стивен, чей взгляд снова приклеился к моему лицу, игнорируя сидящего рядом Эдмунда. — Мы можем показать вам деревню. Если вы хотите, конечно? Тут есть на что посмотреть: старая мельница, пасеки, да и люди у нас душевные.
— Да, можно! — Клара просияла, её оптимизм был неиссякаем. — А после можно будет на речку сходить. Я видела её неподалеку от дома, пока мы ехали. Вода там кажется такой прозрачной.
— Отличная идея, — поддержала Сьюзен. — Немного спокойного отдыха нам не повредит перед долгой дорогой.
За столом завязался оживленный разговор. Питер обсуждал с Джоном погоду и тропы, Люси расспрашивала Лолиту о местных легендах. Я же чувствовала себя странно отчужденной от этого всеобщего веселья. Еда уже стояла на столе, и аромат свежевыпеченного хлеба дразнил обоняние. Я протянула руку к общей корзине, намереваясь отломить себе кусок, но меня опередили.
Рука Эдмунда мелькнула перед моими глазами. Он взял горячий каравай, но вместо того, чтобы положить его себе, начал что-то с ним делать. Я замерла, наблюдая. Его пальцы, привыкшие к рукояти меча, действовали на удивление ловко и осторожно. Он не просто отломил кусок — он аккуратно отделил жесткую, подгоревшую корку, оставляя только мягкую, белоснежную внутренность.
Через секунду на моей тарелке, чуть скраю, лежали три идеально очищенных кусочка хлебной мякоти.
Моя рука замерла в воздухе, так и не дотянувшись до корзины. Я медленно перевела взгляд с тарелки на Эдмунда. В груди что-то странно екнуло.
Эдмунд тоже замер. Он смотрел на плод своих трудов так, будто сам не понимал, как это произошло. Его щёки чуть покраснели. Сначала он посмотрел на меня, столкнувшись с моим недоуменным взглядом, а потом резко опустил глаза в свою тарелку.
— Я... Я не знаю, как-то само получилось, — пробормотал он, и его голос звучал непривычно смущенно. — Я просто... вспомнил, что ты... В общем, ешь.
Он не закончил фразу, но она повисла в воздухе, тяжелая от смыслов. Откуда он знает? Откуда он знает, что я с самого детства терпеть не могу хлебные корки? Что в школе я всегда незаметно обрезала их ножом, а если ножа не было — просто не ела хлеб? Мы никогда об этом не говорили. Мы вообще редко говорили о чем-то, кроме взаимных оскорблений.
Но его прервал голос Стивена, который явно почувствовал, что в нашем углу стола происходит что-то, в чем он не участвует.
— Так что? Решили? — Стивен бесцеремонно вклинился в разговор, подаваясь вперед так, что едва не задел кувшин с соком. — Сначала деревня, а потом речка? Нора, ты как? Ты же любишь воду, судя по утреннему веселью?
Он засмеялся собственной шутке, и этот смех показался мне фальшивым и назойливым, как жужжание мухи. Я опустила взгляд, лишь коротко покачав заголовком в знак согласия. Мои мысли были заняты другим. Снова посмотрев на тарелку, на эти три кусочка мякоти, а потом на Эдмунда, который уже подчеркнуто активно принялся за свою кашу, я последовала его примеру.
Внутри меня боролись два чувства: привычное желание съязвить и странная, теплая растерянность. Зачем он это сделал? Это не было похоже на его обычное поведение. Его такая скрытая, почти инстинктивная забота была... приятной. На удивление приятной. Это пугало меня больше, чем подозрительный Джон или холодная вода.
Я попыталась сбросить с себя эти мысли, заставляя себя слушать ребят. Питер смеялся над каким-то рассказом Джона, Сьюзен поправляла волосы Люси, Клара восторженно описывала, какие цветы она хочет собрать у реки. Жизнь казалась нормальной. Но хлеб на моей тарелке напоминал о том, что между мной и человеком, сидящим справа, существует какая-то невидимая нить, которую он только что дернул, сам того не желая.
Я жевала мягкий хлеб, чувствуя его вкус, и впервые за долгое время мне не хотелось спорить. Я просто сидела рядом с Эдмундом Пэвенси в захолустной деревне посреди чужого мира, и почему-то это место в данную минуту казалось мне самым правильным на свете.