Узлы на коже и на сердце.
Мы пробыли на привале совсем недолго. После нашего совместного «падения» в пыль напряжение в воздухе, казалось, можно было резать ножом. Питер внимательно осмотрел копыто Филиппа, и, хотя коню явно стало чуть лучше, вердикт остался прежним: никакой лишней нагрузки. Эдмунд, бросая на своего жеребца полные сочувствия и досады взгляды, подтянул подпругу на моей лошади.
Я начала забираться в седло, стараясь максимально быстро собрать растрепавшиеся волосы. Нужно было чем-то их заколоть, но под рукой ничего не оказалось, и я просто перекинула тяжелую темную массу через плечо. Эдмунд привычным уже движением вскочил сзади. Седло слегка прогнулось под его весом, и я снова почувствовала то странное, навязчивое тепло его тела. Он молча перехватил поводья из моих рук, слегка задев мои пальцы своими — холодными и шершавыми. Лошадь фыркнула, и мы снова тронулись в путь, замыкая нашу небольшую колонну.
Дорога петляла между скал, и мерный цокот копыт убаюкивал. Из всех мыслей, которые роились в моей голове, зацепилась одна — самая внезапная и тревожная. Клара и Питер. Они ехали чуть впереди, и даже со спины было видно, как они склоняются друг к другу во время разговора. Они сблизились слишком быстро. Слишком опасно.
В Нарнии всё казалось простым: здесь они были героями, королями, соратниками. Но что дальше? Вернемся ли мы вообще домой? А если вернемся… Неужели Клара настолько наивна, что не думает о последствиях? Наш отец не просто «недолюбливал» Пэвенси — он методично уничтожал их репутацию годами. Увидеть свою младшую дочь под руку с сыном заклятого врага для него будет равносильно объявлению войны. Я старалась отогнать эти мрачные предчувствия, но они липли к сознанию, как осенняя паутина.
Однако Эдмунд не дал мне окончательно погрузиться в семейную драму. Он вдруг подался вперед, так что я почувствовала его дыхание у самого своего уха, и тихо, почти шепотом, спросил:
— Что означает твоя татуировка?
Я замерла, широко раскрыв глаза. Сердце пропустило удар — то ли от его внезапной близости, от этого интимного шепота, то ли от самого вопроса, который ударил прямо в цель.
— Не понимаю, о чем ты, — быстро начала я, стараясь придать голосу безразличие. Я инстинктивно дернула плечом, пытаясь прикрыть волосами ту самую область под ухом, но Эдмунд был быстрее.
Он перехватил мою руку, не давая мне поправить волосы, и его пальцы на моем запястье были твердыми.
— Брось, Элеонор. Так что это?
Я молчала, чувствуя, как внутри поднимается волна паники. Откуда он мог узнать? Когда он успел заметить эту крошечную деталь? Неужели он действительно так пристально наблюдал за мной?
— Так сильно наблюдаешь за мной, что заметил такую мелочь? — огрызнулась я, пытаясь перехватить инициативу. — Тебе что, заняться было нечем?
— Не меняй тему, синеглазая, — в его карих глазах, которые я сейчас видела в профиль, плясали искры любопытства и чего-то еще, похожего на азарт. — Кто-нибудь вообще знает о ней? Вряд ли твой папа разрешил бы тебе сделать такое. Ты ведь у нас прилежная девочка, гордость фамилии Блэквуд.
Это было уже не просто возмущение. Это была злость. Он копался в том, что я годами прятала ото всех, даже от Клары.
— Никто не знает, Эдмунд, — процедила я сквозь зубы. — И я вижу, ты возвращаешь себе ту тупую привычку бесить меня? Решил, что раз мы едем на одной лошади, то имеешь право лезть мне в душу?
— Так что она значит? — он проигнорировал мой выпад, продолжая гнуть свою линию. — Бывшая любовь? Какая-нибудь школьная драма с разбитым сердцем, о которой ты плакала по ночам?
Он явно наслаждался моментом. Я чувствовала это по его интонации — он буквально смаковал то, как ставит меня в ступор, как заставляет злиться и оправдываться. Для него это была игра, очередная дуэль, в которой он хотел выйти победителем. Но для меня это маленькое сердце из веревки под ухом не было просто рисунком. Оно было напоминанием о том, что я сама когда-то пыталась связать свою жизнь по-другому. Но ему об этом знать было не обязательно.
— У меня нет бывшей любви, — отрезала я, глядя строго вперед на затылок Питера. — Да и вообще любви в моем понимании не существует. Это сказки для таких, как Клара.
— Оу-у-у… — Эдмунд иронично протянул это «о», и я почти физически почувствовала его ухмылку. — Знаешь, я даже не удивлен. В голове просто не укладывается: ты и любовь. Это как лед и пламя. Ты ведь у нас сделана из колючек и холодного расчета.
Меня это не возмутило. Это… задело. Глубоко, где-то под ребрами, кольнуло неприятное чувство. Да, я сама строила эту броню. Я годами возводила стены, училась не показывать чувств, не плакать, не привязываться. Я стремилась к этому образу ледяной леди Блэквуд, потому что так было безопаснее. Но слышать это от него, здесь, в этом мире, где всё казалось возможным, было почему-то неприятно. Больно. Эдмунд Пэвенси умел менять мое настроение со скоростью лесного пожара.
— Да что ты вообще знаешь о любви, Пэвенси? — я повернула голову, бросая на него ядовитый взгляд.
— Многое, — ответил он внезапно серьезно, и в его карих глазах на секунду мелькнуло что-то такое, чего я раньше не видела. Глубина, которую он обычно прятал за маской шута. — А ты?
— Побольше некоторых, — я отвернулась, чувствуя, как горят щеки. — Хватит, Эдмунд. Татуировка ничего не значит, это просто ошибка молодости. И я не хочу продолжать с тобой говорить. Отстань.
Он замолчал. Больше он не задавал вопросов, не подкалывал и не шептал. Он просто вел лошадь, сосредоточенно глядя на дорогу. Но его слова продолжали звучать у меня в голове, перекрывая шум ветра.
«Многое. А ты?»
Ох, поверь мне, Эдмунд… я знаю о любви достаточно. Я знаю, как она выглядит, когда превращается в инструмент манипуляции. Я знаю, как она пахнет, когда сгорает в пепле родительских амбиций. И я лучше всех знаю, как эта самая любовь может тебя предать, оставив на память лишь крошечный узел на коже, который ты вынуждена прятать от всего мира.
Мы ехали в тишине, но эта тишина больше не была спокойной. Она была полна невысказанных слов и старых шрамов, которые в Нарнии почему-то начали ныть с удвоенной силой. Деревня была уже близко, но я чувствовала, что самое сложное испытание ждет нас не там, а внутри этого маленького пространства в одно седло.