Гостеприимство с привкусом полыньи.
Деревня встретила нас странным, застывшим спокойствием. Здесь не было суеты, привычной для торговых поселений: никто не выкрикивал цены на площади, не гремел молотом в кузнице. Лишь редкие прохожие провожали нас долгими, тягучими взглядами, в которых читалось не то любопытство, не то глубокая, вековая усталость. Мы медленно продвигались по главной улице, пока не остановились у самого большого дома, стоявшего ровно посередине поселения.
На крыльце нас уже ждали. Трое. В центре стоял мужчина почтенных лет в добротной одежде, пошитой из грубого, но качественного сукна. По его властной осанке и тому, как он держал подбородок, сразу становилось ясно — это староста, местный закон и порядок. По обе стороны от него стояли двое молодых людей, судя по семейному сходству — его дети. Девушка с копной густых каштановых волос и парень, широкоплечий и уверенный в себе. Они стояли, приветливо улыбаясь, но у меня внутри, где-то под ложечкой, неприятно заныло. Это было то самое чувство, которое спасало мне жизнь в битвах: инстинкт подсказывал развернуть коня и бежать отсюда, не оглядываясь. В этой их приветливости было что-то слишком… выверенное. Словно сцена из пьесы, которую репетировали слишком долго.
Питер, на этот раз решив не слезать с коня сразу, придержал поводья и обратился к мужчине:
— Здравствуйте. Мы путешественники, держим путь к северным отрогам. Можем ли мы остаться у вас на ночлег? Мы не доставим проблем и готовы заплатить за кров и фураж.
Мужчина оглядел нашу пеструю компанию. Его взгляд задержался на королевской выправке Питера, на изящной Сьюзен и, наконец, на нас с Норой, сидящих на одной лошади. Он широко улыбнулся и радушно раскинул руки, чуть согнув их в локтях, словно приглашая нас в объятия.
— Что же вы, дети мои! Конечно, можно, — голос у него был густой и теплый, как патока. — В нашем краю гости — это благословение. Давайте, слезайте, заходите в дом. Накормим, обогреем, дадим отдых вашим усталым ногам.
Мы начали спешиваться. На этот раз обошлось без эффектных падений: Элеанор, наученная горьким опытом, терпеливо дождалась, пока я первым спрыгну на пыльную землю. Она даже не съязвила, просто замерла, ожидая, пока освободится пространство. Спрыгнув, я подал ей руку, но она лишь мельком взглянула на мою ладонь и сошла сама, демонстрируя ту самую независимость, которая меня так бесила и одновременно восхищала.
Пока мы подходили к крыльцу, Нора задержалась у лошади. Она всегда была внимательна к животным — проверяла подпругу, шептала что-то на ухо кобыле, следя, чтобы той дали воды. Я же встал рядом с Питером и сестрами, чувствуя на себе пристальные взгляды хозяев.
— Меня зовут Джон, — представился мужчина. — А это мои дети: Стивен и Лолита.
Мои сестры и брат вежливо поздоровались, соблюдая правила приличия. Лолита, дочь старосты, сделала шаг вперед. Она была бесспорно красивой: яркие губы, дерзкий взгляд и какая-то хищная грация в движениях. Посмотрев на меня, она совершенно недвусмысленно подмигнула, обведя мою фигуру оценивающим взглядом. Я лишь приподнял бровь, внутренне оставаясь холодным. Да, она была симпатичной, но после «ледяной королевы» Блэквуд эта деревенская кокетливость казалась мне слишком пресной и дешевой. Она меня не интересовала ни на секунду.
Отводя взгляд от Лолиты, я заметил, что Нора наконец закончила с лошадью и подошла к нам. И тут произошло то, чего я никак не ожидал.
Стивен, сын Джона, увидев Элеанор, буквально преобразился. Его лицо озарилось восторгом, который показался мне чересчур театральным. Он шагнул ей навстречу, мягко, но уверенно перехватил её ладонь и, склонившись в изящном поклоне, запечатлел поцелуй на её пальцах.
Я замер, ожидая немедленной расправы. В моей голове уже пронеслись варианты: Нора вырывает руку, Нора дает ему пощечину, Нора обдает его таким холодом, что парень превращается в сосульку. Но реальность ударила меня сильнее любого меча.
Элеанор Блэквуд, та самая колючая и неприступная Нора, которая еще полчаса назад шипела на меня из-за татуировки, лишь мило, почти кокетливо улыбнулась ему.
— Здравствуй, красивая девушка, — промурлыкал Стивен, не спеша отпускать её руку. Его голос сочился лестью, от которой меня начало подташнивать.
Нора чуть опустила взгляд, притворно смущаясь, и медленно высвободила пальцы.
— Привет, — ответила она тихим, певучим голосом, который я раньше слышал, только когда она говорила с Филиппом.
Что?! Что это, черт возьми, с ней такое? Где яд? Где сарказм? Где та броня, о которой она мне только что твердила?
Я почувствовал, как внутри закипает глухое, нерациональное раздражение. Посмотрев на этого Стивена, который со своими сальными комплиментами нравился мне всё меньше с каждой секундой, а затем на Нору, которая продолжала одаривать его своей редкой улыбкой, я не выдержал. Воздух вокруг меня, казалось, стал на пару градусов холоднее.
— Пойдемте уже. — резко бросил я, перебивая их идиллию. Мой голос прозвучал суше и громче, чем я планировал, заставив Питера удивленно на меня обернуться.
Все замерли, обратив на меня внимание. Лолита насмешливо прищурилась, а Стивен наконец соизволил заметить мое существование, одарив меня коротким, неприязненным взглядом.
Староста Джон, заметив назревающее напряжение, хлопнул в ладоши, разряжая обстановку.
— И вправду, что это я заставил вас стоять на пороге! Проходите, проходите, гости дорогие. Будьте как дома, располагайтесь. Ужин скоро будет подан.
Джон повел Питера и девочек внутрь, Клара о чем-то весело защебетала с Лолитой, а Стивен, разумеется, постарался оказаться как можно ближе к Норе, пропуская её вперед с подчеркнутой заботой.
Я шел последним, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Будьте как дома»... В Нарнии такие приглашения редко заканчивались чем-то хорошим. Но больше всего меня бесило не это. Меня бесило, что Нора, так яростно защищавшая свою «независимость» от меня, так легко позволила какому-то деревенскому парню целовать себе руки.
Я вошел в дом вслед за остальными, чувствуя, что эта ночь будет долгой. И дело было не только в подозрительном гостеприимстве Джона.