Скрытые загадки.
Тишина в хижине была почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным сопением Люси и тяжелым, глубоким дыханием Питера. Костер, который мы развели из старых щепок, постепенно превращался в груду седых углей, время от времени выстреливая крошечной искрой, которая тут же гасла в холодном воздухе. Я сидел в углу у самой двери, прислонившись затылком к шершавому бревну, и механически теребил в руках кусок кожаной веревки.
Пальцы сами собой завязывали и развязывали узлы — старая привычка, помогающая сосредоточиться, когда мысли начинают путаться от усталости. Мои глаза предательски слипались. Веки казались налитыми свинцом, и каждый раз, когда я моргал, мне требовалось всё больше усилий, чтобы снова разомкнуть их. Я знал, что пора бы разбудить Питера — мы договаривались смениться через четыре часа, и время уже давно перевалило за эту отметку. Но, глядя на брата, на его осунувшееся от забот лицо, я не мог заставить себя растолкать его. Пусть спит. Питер взвалил на себя слишком много: ответственность за нас, за Нарнию, за этот поход. Моя очередь сегодня может и затянуться. Лучше он заменит меня в следующую ночь, когда мы будем у самого подножия гор.
Дождь снаружи наконец-то утих. Последние капли лениво упали с козырька крыши, и наступила та самая звенящая пауза, которая бывает только после затяжного ливня. В воздухе пахло мокрым камнем и озоном.
Я перевел взгляд на спящих. Клара свернулась калачиком рядом с Питером, Сьюзен обнимала Люси. Мой взгляд невольно скользнул дальше и замер на Норе. Она лежала с самого края, укрытая своим темным плащом, как броней.
Мне было странно и в то же время любопытно наблюдать за ней здесь, в Нарнии. В Лондоне она была константой — вечно недовольная, холодная, недосягаемая дочь Блэквудов. А здесь… здесь я словно разгадывал сложную головоломку, кусочки которой открывались мне каждый день. То она проявляет неожиданную нежность к лошадям, то огрызается на сестру, защищая правду, то вдруг замолкает, глядя на огонь глазами, полными какой-то затаенной печали. Она была загадкой, которую я, к своему удивлению, был совсем не прочь разгадать.
Почему наша вражда вообще началась? Я пытался вспомнить тот конкретный момент, ту первую фразу, с которой всё пошло наперекосяк, но не мог. Просто в один прекрасный день школьные коридоры превратились в поле битвы, а колкости стали нашим единственным языком общения. Я никогда не думал, что мне придется провести с ней столько времени вдали от цивилизации. Время здесь вообще вело себя странно: мне казалось, что мы в пути уже неделю, хотя здравый смысл подсказывал, что прошло всего дня два или три.
Нора вдруг пошевелилась во сне. Она издала тихий вздох и перевернулась на спину, откинув голову в сторону. Её густые черные волосы рассыпались по полу, открывая шею. При слабом мерцании догорающих углей я заметил что-то темное чуть ниже её левого уха.
Я нахмурился, подаваясь чуть вперед. Маленькое пятнышко… нет, рисунок. У Элеонор Блэквуд есть татуировка?
С её-то родителями, которые, по её же словам, контролировали каждый вдох своих дочерей? С её вечным стремлением держать лицо и соблюдать приличия? Это казалось абсурдным. Но, присмотревшись внимательнее, я понял, что зрение меня не обманывает. Это было крошечное изображение — тонкая черная нить, закрученная в форме сердца. Она была настолько изящной и незаметной, что её легко можно было принять за случайный завиток волос или родинку.
Я невольно усмехнулся про себя. Ну надо же. Значит, синеглазая не такая уж и покорная дочь, какой хочет казаться. Она явно набила это втайне, совершив свой маленький, скрытый бунт против системы Блэквудов. Эта деталь добавила еще один штрих к её портрету — портрету девушки, которая прячет под маской безразличия гораздо больше, чем готова признать.
Я снова посмотрел на веревку в своих руках. Сердце из веревки… Символично.
Сон начал наваливаться с новой силой. Я понял, что если останусь сидеть в этом теплом, душном углу, то отключусь прямо на посту. Мне нужно было движение, глоток свежего воздуха. Я тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялся. Ножны меча едва слышно звякнули, но никто не проснулся.
Я выскользнул за дверь.
Снаружи было прохладно. Горный воздух, очищенный дождем, ворвался в легкие, мгновенно проясняя сознание. Возле домика стоял старый, подгнивший пенек. Я присел на него, откинувшись спиной на бревенчатую стену хижины. Небо над горами начало светлеть — не рассвет, а предрассветные сумерки, когда мир кажется серым и призрачным.
Я никогда не любил дождь сам по себе — он напоминал мне о серых буднях в Англии. Но запах после него… запах свободы и чистоты… его я обожал.
Я закрыл глаза, подставляя лицо легкому ветру, и на мгновение позволил себе расслабиться. Мысли снова вернулись к Норе. Синеглазая. Интересно, если я скажу ей, что знаю о её маленьком секрете под ухом, она разозлится еще сильнее или просто промолчит?
Тихий скрип двери за моей спиной заставил меня мгновенно выпрямиться. Рука привычно легла на рукоять меча, но я тут же расслабился.
Из домика, стараясь ступать бесшумно, вышла Клара. Она замерла на пороге, щурясь от уличной прохлады и кутаясь в свой плащ. На её лице не было обычной улыбки — она выглядела серьезной и чем-то обеспокоенной. Заметив меня на пеньке, она замерла, и в её глазах отразилось замешательство.
Дверь за её спиной медленно закрылась. Мы остались наедине в тишине просыпающихся гор.