Тропы чужой памяти.
Я смотрел вслед Элеоноре Блэквуд до тех пор, пока её фигура, нелепо выделяющаяся темным пятном на фоне золотого песка, не превратилась в едва заметную точку. Она упрямо шагала вдоль кромки прибоя, и даже на таком расстоянии я кожей чувствовал исходящую от неё ярость. Ирония судьбы была в том, что в Лондоне она всегда казалась мне воплощением выдержки. А здесь, в мире, где ложь рассыпается в прах, её броня дала трещину.
— Она ведь не понимает, куда идет, — тихо произнесла Люси, теребя край своего мокрого рукава. — В Нарнии нельзя просто «уйти». Особенно сейчас.
Я перевел взгляд на сестер и Питера. Мы уже обсудили всё, что могли: и странный холод, и тишину леса, и отсутствие встречающих. Нарния дышала иначе. В воздухе не было той искристой радости, которая обычно сопровождала наше возвращение. Вместо этого — тяжесть, как перед грозой, которая затянулась на столетия.
— Мы не можем оставить её одну, — Питер озвучил то, что я и так знал. — Какой бы истеричкой она сейчас ни была, она — ответственность. И она не знает правил этого мира.
Я лишь хмыкнул, поправляя пояс.
— Ответственность? Питер, это Блэквуд. Она скорее попытается приватизировать этот пляж и выставить нам счет за аренду воздуха, чем признает, что ей нужна помощь.
Но, несмотря на свои слова, я уже зашагал в ту сторону, куда скрылась Нора. Остальные последовали за мной.
Клара Блэквуд шла чуть позади, и я невольно поймал себя на мысли, насколько она отличалась от сестры. В школе Клара была почти невидимкой — статная, тихая, всегда в тени яркой и острой на язык Элеоноры. Я не мог сделать о ней быстрых выводов, мой разум стратега пока не находил для неё подходящей ячейки. Она не спорила, не кричала. Она шла молча, широко раскрытыми глазами разглядывая исполинские деревья и причудливые ракушки под ногами, иногда робко задавая вопросы Люси и Сьюзен.
Я поравнялся с Питером, стараясь говорить так, чтобы Клара нас не слышала.
— Нам нужно к замку, Пит. Если мы здесь, значит, Нарния в беде. Ты чувствуешь это? Земля под ногами словно спит. Слишком глубоко спит.
Питер мрачно кивнул. Его лицо, еще недавно веселое от брызг воды, снова приняло то самое выражение Верховного Короля, который видит назревающую битву за горизонтом.
— Согласен. Но сначала — Элеонора. Мы найдем её, убедимся, что она не свалилась в первую же расщелину, и двинемся к Кэр-Паравелю. Если он еще стоит.
— Слушайте... — голос Клары, раздавшийся сзади, заставил нас обернуться. — Это вы что же... правда значит прожили две жизни? Совсем другие жизни?
Питер на мгновение замедлил шаг и мягко улыбнулся ей. Той самой улыбкой, которой он когда-то успокаивал напуганных дриад.
— Получается, что так, Клара. Здесь время течет иначе. Там мы дети, а здесь мы правили годами.
Клара восхищенно выдохнула, и Люси тут же принялась шепотом рассказывать ей о фавнах, о танцующих деревьях и о великих пирах. Я шел молча, слушая их голоса, и внутри меня росло глухое раздражение.
Клара казалась хорошей девушкой, возможно, даже искренней. Но каждый раз, когда я смотрел на неё, я видел физиономию её отца в той газете. Я видел наши пустые счета, слышал тихие, полные отчаяния разговоры наших родителей по ночам. Блэквуды методично, шаг за шагом, лишали Пэвенси всего. Я понимал, что девчонки не виноваты в грехах отца, но справедливость — штука сложная. Трудно быть Справедливым Королем, когда в тебе клокочет злость обычного мальчишки, чью семью вышвыривают на обочину жизни.
Мы начали углубляться в лес. Здесь тени становились длиннее и гуще. Вековые сосны и дубы сплетались кронами, закрывая солнце. Воздух стал прохладнее, пахнущим прелой хвоей и чем-то острым, напоминающим озон.
— Нора ушла довольно далеко, — заметила Сьюзен, оглядываясь. — И следы на песке закончились. Здесь почва тверже.
— Она гордая, — отозвался я, перешагивая через массивный корень. — Гордость всегда заставляет людей идти до конца, даже если этот конец — обрыв.
Клара шла за Люси, буквально впитывая каждое слово о Нарнии. Она восхищалась всем: цветом мха, формой листьев, необычным пением птиц, которое изредка доносилось из чащи. В ней было то любопытство, которое я когда-то видел в Люси, когда та впервые вошла в шкаф. Это немного смягчило мою неприязнь, но не убрало её до конца.
— Питер, — я снова обратился к брату, — если Каспиан на троне, почему лес молчит? Деревья должны были проснуться, когда мы ступили на берег. Но они словно... ослепли.
— Может быть, дело в том, что мы привели с собой Блэквудов? — полушутя предположил Питер, но в его шутке была доля горечи. — Нарния не любит чужаков, которые не верят в её сердце.
Я хотел ответить, что Элеонора способна довести до белого каления даже сказочный лес, но не успел.
Тишину леса, тяжелую и неподвижную, внезапно разорвал звук. Это был не шум ветра и не крик птицы.
Это был крик. Пронзительный, полный такого первобытного, нечеловеческого ужаса, что у меня на затылке зашевелились волосы. Голос был женским. Высоким, срывающимся на хрип.
Клара, шедшая до этого спокойно, мгновенно изменилась в лице. Она замерла на секунду, а затем с криком, в котором смешались отчаяние и страх, бросилась вперед, в гущу зарослей.
— Нора! — её голос сорвался, эхом ударяясь о стволы деревьев.
Мы с Питером переглянулись. В одно мгновение всё отступило: и семейная вражда, и обиды на Блэквудов, и усталость. Остался только инстинкт правителей, чьи подданные — или просто люди, волей случая оказавшиеся рядом — попали в беду.
— За ней! — скомандовал Питер.
Мы сорвались с места, продираясь сквозь колючие кусты и перепрыгивая через упавшие стволы. Сердце колотилось в ребра, а в голове билась только одна мысль: Элеонора Блэквуд всё-таки нашла то, чего не должна была находить в этой новой, изменившейся Нарнии. И этот крик не предвещал ничего хорошего.