Глава 4: Искра
После того ремонта в пути что-то щёлкнуло. Не в механизме. Между ними.
Теперь взгляды их задерживались на секунду дольше. И в этой секунде было слишком много всего: благодарность, усталость, и что-то ещё, о чём никто не говорил.
Однажды Понд заметил, что Пувин, засыпая на своём жёстком сиденье, морщится от холода. Ночь была ледяная, печка в кабине еле дышала. Не думая, Понд снял с вешалки свой засаленный, простеганный жилет и накинул его на спящего.
Утром Пувин проснулся, укутанный в жилет. Он уткнулся носом в воротник, пахнущий машинным маслом, сталью и... Пондом. И не стал его снимать. Просто носил. Как свою вещь.
А Понд, увидев это, отвёл взгляд, но уголки его губ дрогнули.
Потом был случай с едой. На заброшенной станции они нашли целый ящик старых армейских галет. Сухих, как камень. Понд молча разломал одну пополам, размочил в своём чае и протянул Пувину мягкую половину.
— Ешь, — сказал только.
Пувин взял. Их пальцы соприкоснулись. И оба сделали вид, что не заметили, как ток пробежал по коже.
Но самое главное случилось на «Ветровом». Они снова там остановились. Пувин, как всегда, пошёл проверить тот куст. И замер. На нём не было ни одного бутона. Только голые, мёртвые ветки.
— Он умер, — тихо сказал Пувин. Его голос звучал так, будто умерло что-то важное. Последняя связь с тем миром, где возможно чудо.
Понд подошёл сзади. Смотрел не на куст, а на согнутую спину Пувина. На его пальцы, бессильно сжатые в кулаки.
И тогда Понд сделал то, чего не делал никогда. Он положил руку Пувину на плечо. Тяжёлую, тёплую, настоящую.
— Не умер, — хрипло сказал Понд. — Зимовку взял. Весной оживёт. Так всегда.
Пувин обернулся. Его глаза были слишком яркими. От ветра, наверное.
— Ты веришь в это? — спросил он шёпотом.
— Верю, — без колебаний ответил Понд. И это была правда. Впервые за много лет он верил во что-то хорошее.
Они стояли так несколько секунд. Рука Понда на плече. Глаза Пувина, ищущие ответ в его лице. И ветер, который нёс не холод, а напряжение, густое, как мёд.
Вернувшись в кабину, они оба будто обожглись. Молчали пуще прежнего. Но это молчание было густым, звонким. Полным невысказанного.
Вечером, когда Пувин варил кофе, его рука дрогнула, и он пролил кипяток себе на пальцы. Резко вдохнул от боли.
Понд вскочил как ужаленный. Схватил его за руку, не думая. Осмотрел красную полосу на коже.
— Глупый, — пробормотал он, но в голосе не было злости. Была тревога.
Он достал из аптечки мазь, аккуратно, совсем не по-своему грубому, намазал ожог. Держал руку Пувина в своей, пока та не перестала дрожать.
— Всё, — хрипло сказал Понд, но не отпускал. — Всё... Заживёт.
Они смотрели друг на друга в тесной кабине. Шум машины отступил куда-то. Остались только их дыхание и тепло ладоней.
— Понд... — начал Пувин, и имя прозвучало как признание.
— Молчи, — перебил Понд. Но не потому что злился. А потому что боялся, что если Пувин сейчас что-то скажет, то стальная броня, которую он годами ковал, треснет окончательно и навсегда.
Он отпустил его руку. Села на своё место. Выпил залпом остывший кофе.
— Спи, — приказал он. — Я поведу.
Пувин послушался. Лёг, отвернувшись к стене. Но Понд видел, как тот прижал к губам ладонь, которую он только что держал.
А сам Понд всю оставшуюю смену вёл поезд, глядя в темноту, и чувствовал на своей шершавой коже след тех пальцев — лёгкий, как ожог, и неизгладимый. Он понял. Поздно. Эта «искра», о которой говорил Марк, нашла его. Не в розе. В человеке с тихим голосом и руками, умеющими чинить сломанное. И это было страшнее любой поломки в пути. И прекраснее.
---
Продолжение следует ~