Глава 5: Скорость
Напряжение после того вечера с ожогом стало осязаемым. Оно висело в воздухе кабины, густое, как пар от котла. Они делали вид, что всё как обычно. Проверяли клапана, пили кофе, смотрели вперёд на рельсы. Но иногда их взгляды встречались — и тут же отскакивали, будто обожжённые.
Понд стал грубее. Командовал резче, хмурился глубже. Он пытался зацементировать ту трещину, что дала себя знать. Но чем больше он пытался, тем больше замечал мелочи. Как свет от приборов ложится на ресницы Пувина. Как тот мурлычет что-то себе под нос, когда думает, что его не слышно. Как пахнет его волосы — пылью, металлом и чем-то тёплым, простым, как хлеб.
А Пувин стал тише. Но не робким, а... наблюдающим. Он видел, как рука Понда тянется поправить банку с розой, прежде чем он сам это осознаёт. Как его взгляд смягчается на секунду, когда он думает, что никто не видит. Он ловил эти мгновения и хранил, как драгоценные осколки.
Перелом случился на «Слепом перегоне». Участок в сто километров без единого огонька, где даже звёзды будто гаснут. И — туман. Такой же густой, как в ту ночь с Марком.
Понд замер за штурвалом. Пальцы побелели, вцепившись в рукоятки. По спине пополз холодный пот.
— Понд? — тихо позвал Пувин.
— Молчи, — просипел Понд. Его голос звучал сдавленно, чужо. Он видел не туман. Он видел тень на рельсах. Слышал тот самый хруст.
И вдруг его охватила не просто паника. А ясное, холодное понимание: он не может вести. Не сейчас. Не здесь. Если он сейчас ошибётся, он убьёт их обоих. Убьёт его.
— Я... не могу, — хрипло вырвалось у него, и это прозвучало как признание в полном поражении. Как конец.
Тут с ним случилось то, чего он боялся больше всего. Его стальная броня, которую он ковал семь лет, рассыпалась в пыль. Он стоял, прижатый к штурвалу грузом своего ужаса, и был голым, беспомощным, сломанным.
И тогда Пувин встал. Не спеша. Он подошёл, осторожно отодвинул окоченевшие пальцы Понда от штурвала и занял его место.
— Я поведу, — сказал он просто. — Сядь. Отдохни.
Понд попытался возразить, но тело не слушалось. Он отполз на своё старое место помощника, сжался в комок и просто... дрожал. Закрыв глаза, он снова и снова переживал ту ночь. Крики, скрежет, алую лужу...
Шли минуты. Поезд не сбавлял хода. Движения Пувина были спокойными, уверенными. Он вёл машину сквозь белую пелену так, будто делал это всегда.
— Я здесь, — вдруг тихо сказал Пувин в тишину, разбитую только гулом мотора. — Я не уйду.
Это было сказано не машинисту. Это было сказано человеку.
Понд открыл глаза. Он смотрел на спину Пувина — неширокую, но прямую. На его руки, лежащие на штурвале. На затылок, освещённый тусклым зелёным светом. И вдруг ужас стал отступать. Его вытесняло другое чувство. Огромное, тёплое, невероятное.
Он не думал в тот момент о Марке, о правилах, о стали. Он думал только об одном: этот человек сейчас ведёт его поезд. Этот человек взял на себя его кошмар. Этот человек сказал «Я не уйду». И это была самая важная фраза, которую он слышал в жизни.
Когда туман начал редеть, а на панели замигал сигнал приближающейся станции, Понд встал. Подошёл к Пувину сзади. Медленно, давая тому время отодвинуться, но Пувин не шевельнулся.
Понд обнял его. Просто обнял сзади, положив голову ему на плечо. Дрожь ещё не прошла, но теперь это была дрожь не от страха.
— Спасибо, — прошептал он прямо в куртку Пувина. — Я... я так испугался за тебя.
Они стояли так несколько мгновений — Пувин у штурвала, Понд, прижавшись к его спине. И это было не как два мужчины. Это было как два усталых путника, нашедших наконец точку опоры друг в друге.
Потом Пувин медленно разжал пальцы на штурвале, положил свою руку поверх руки Понда и повернул голову. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось.
— Я тоже, — тихо сказал Пувин. Его глаза были бездонными и совершенно бесстрашными. — Всегда боюсь за тебя. С самой первой поездки.
И Понд его понял. Понял, что это и есть оно. Та самая «слабость», которую не прощает сталь. Та самая «лишняя вещь» в кабине. Которая оказалась единственной, ради которой стоит жить.
Он не сказал «я люблю тебя». Не время было. Вместо этого он сделал единственное правильное в той вселенной действие.
Он очень осторожно, давая тому время отстраниться, прикоснулся губами к уголку рта Пувина. Коротко, почти невесомо. Как будто проверял, реально ли это. Как будто ставил печать.
Пувин закрыл глаза. Выдохнул. И его губы дрогнули в самой маленькой, самой светлой улыбке, которую Понд когда-либо видел.
— Да, — прошептал Пувин, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Я тоже.
И когда поезд, наконец, затормозил у платформы, они всё ещё стояли так — обнявшись, лоб в лоб, двое против всего стального мира. И розы в жестяной банке казалось, что она расцвела ещё ярче.
---
Продолжение следует ~