9
День концерта наступил — неумолимо и слишком быстро. Весь день был сгустком хаоса: последние прогоны света, проверка пиротехники, бесконечные согласования, грим, волнение. Дана и девушки были в своем отдельном гримерном блоке, атмосфера в котором вибрировала от нервной энергии. Лика делала дыхательные упражнения, Яна молча разминалась у станка, Соня безостановочно щелкала жвачкой, а Арина, как обычно, сидела в углу с закрытыми глазами, погруженная в себя. Дана ходила между ними, поправляя прядь волос, проверяя костюмы, раздавая тихие, ободряющие слова. Она была их капитаном. И сама держалась только на волевом усилии.
Аэлита, ставшая за эти недели для всех кем-то вроде старшей сестры, ворвалась с подносом.
— Ешьте! Все! Сил понадобится! — командовала она, раздавая энергетические батончики и бутылки с электролитами.
Дана взяла свою порцию, но есть не могла. Ком в горле не пропускал. Она вышла в коридор, чтобы подышать, и почти столкнулась с Егором. Он выглядел почти так же напряженно, как она.
— Как они? — кивнул он в сторону двери гримерки.
— Собраны. Готовы.
— А ты?
Она горько усмехнулась.
— Чувствую себя как перед прыжком с парашютом. Впервые.
— Он тоже, — тихо сказал Егор, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отеческую тревогу. — Я его не видел таким... разобранным... никогда. Не перед концертом. Это из-за номера. Из-за тебя. Он выходит на сцену, как на эшафот. Или на первое свидание.
Эти слова ударили Дану прямо в солнечное сплетение. Она кивнула, не в силах ответить.
За два часа до начала ей нужно было переодеться в костюм для «Аномалии» — он висел один в отдельной, маленькой гримерке. Она закрыла дверь, облокотилась о столик, пытаясь унять дрожь в руках. Вдруг в дверь тихо постучали.
— Войдите, — сказала она, думая, что это Аэлита.
Вошел Азат.
Он был уже в сценическом образе: черные, искусственно состаренные брюки, чёрная рубашка с расстегнутыми двумя пуговицами, на шее — тонкая серебряная цепь. Грим подчеркивал скулы и делал взгляд еще более пронзительным. Он выглядел нереально, как воплощенная со сцены мечта. И совершенно чужим.
Они молча смотрели друг на друга. Гул за стенами, где тысячи голосов постепенно заполняли арену, казался далеким гулом океана.
— Я не могу... — начала Дана, и голос ее сорвался.
— Я знаю, — он перебил ее, сделав шаг внутрь и закрыв дверь. — Я тоже. Я пришел сказать... неважно, что будет там, на сцене. Неважно, как отреагирует зал. Важно то, что мы сделали. Ты и я. Это уже никто не отнимет.
Он говорил тихо, быстро, будто боялся, что его прервут. Его глаза бегали по ее лицу, читая каждый признак паники.
— Я боюсь подвести тебя, — призналась она, и это была детская, голая правда.
— Ты? Подвести меня? — он фыркнул, и в этом звуке была нежность. — Дана, ты вытащила из меня то, о чем я боялся даже подумать. Ты уже все сделала. Сегодня — просто формальность. Прощание с этими демонами. Чтобы послезавтра... — он запнулся.
— Чтобы послезавтра мы могли начать с чистого листа, — закончила она за него.
Он кивнул. Потом, словно против своей воли, подошел ближе. Он не касался ее, но расстояние между ними сократилось до сантиметров. Она чувствовала тепло его тела, запах лака для волос и чего-то глубокого, древесного — его парфюма.
— После того номера... зал либо взорвется, либо онемеет, — прошептал он. — Не смотри на них. Смотри на меня. Я буду смотреть только на тебя. Мы сделаем это для себя. Поняла?
«Для себя». Эти слова сняли часть тяжести. Это был их личный ритуал. Их прощание с тьмой.
— Поняла.
— Хорошая девочка, — сорвалось у него, голос вдруг стал хриплым. Он поднял руку и, казалось, вот-вот коснется ее щеки, но остановился в сантиметре. Его пальцы сжались в кулак, и он опустил руку. — Удачи, Дана. И... спасибо. За все.
Он развернулся и вышел, оставив ее одну в маленькой комнатке, но уже не одну — с его словами внутри, как с талисманом.
---
Концерт был катарсисом. Энергия толпы, взметнувшаяся к небу, как живое пламя, захлестывала сцену. NEWLIGHTCHILD царил на ней — мрачный, мощный, безжалостно откровенный в своих старых треках. А когда настало время группового номера, произошла магия. Пять теней, ведомые Даной, заполнили пространство, и история, которую они рассказывали телами, заставила огромную арену замереть. Это была не просто хореография — это было заклинание. И когда Азат влился в их танец, стало ясно — это не артист и бэк-дансеры. Это единый организм, разрывающийся изнутри от противоречий. Аплодисменты после были оглушительными, переходящими в гул.
И вот настала «Аномалия». Свет погас. На экранах — мерцающие, искаженные цифры. В тишине, полной недоумения, зазвучали первые синтезаторы. Азат вышел на авансцену один, без гитары. Он начал читать. Голос — дерзкий, циничный, откровенный до неприличия.
И из темноты, под строчку «Ты так красиво злишься — это аномалия», вышла она.
Тишина в зале сменилась волной шепота, потом — полным, шокированным молчанием. Это не было красиво. Это было шокирующе, отвратительно и притягательно. Ее танец был исповедью и обвинением, соблазном и отторжением. Она ловила его взгляд, как он и просил, и в этих минутах не было ни зала, ни публики. Были только они двое и та грязная, болезненная правда, которую они выплескивали наружу.
Когда она рухнула на колени в финале, а последний звук исказился и затих, наступила тишина. На два, три, четыре удара сердца. А потом арену разорвал не аплодисменты, а рев. Дикий, восторженный, неистовый. Шок сменился катарсисом. Они поняли. Может, не умом, но нутром — поняли эту боль, эту ярость, эту сложность.
Азат стоял, тяжело дыша, глядя на нее. Потом он сделал то, чего никогда не делал на сцене — отвернулся от зала, подошел к ней, все еще лежащей на коленях, и протянул руку. Помог встать. И, не отпуская ее руки, повел к краю сцены, чтобы поклониться. Это был жест не режиссера к исполнителю. Это был жест соучастника. Партнера.
В гримерке после шоу царило вавилонское столпотворение. Все обнимались, кричали, плакали от счастья и опустошения. Дана оказалась в центре всеобщих объятий, ее хвалили, трясли за руки. Она улыбалась, кивала, но искала глазами только одного человека.
Она нашла его в дальнем углу коридора, где он, уже сняв микрофон, разговаривал с каким-то важным лицом. Их взгляды встретились через толпу. Он кивнул — коротко, почти незаметно. И поднял руку, показав два пальца. «Послезавтра».
Она кивнула в ответ. И вдруг весь этот шум, весь этот успех, вся эта истерика отступили на второй план. Осталось только тихое, четкое ожидание. Буря концерта утихла. И в образовавшейся тишине зазвучало что-то новое. Нежное, тревожное и бесконечно желанное. Начиналось «послезавтра».