8
Генеральная репетиция на «Спартак Арене» была похожа на вхождение в другой мир. Огромная, пустая чаша стадиона, пахнущая бетоном, холодным металлом и ожиданием. Под потолком копошились монтажники, проверяя тонны светового и пиротехнического оборудования. Звук гулял эхом.
Для девушек все было в новинку. Лика, Соня, Яна и Арина, такие собранные в зале, здесь казались мелкими и немного потерянными. Дана собрала их в узкий круг прямо на сцене.
— Не смотрите на трибуны. Представьте, что это наша студия, просто потолок выше. Вы помните, зачем мы здесь. Вы — тень. А тень не боится пространства. Она его заполняет.
Азат наблюдал за этим с технического балкона, рядом с Егором. Он видел, как Дана, такая маленькая на огромной платформе, вдохнула уверенность в свою команду. Не криком, а тихими, точными словами. Он видел, как девушки выпрямили спины.
— Она рождена для этого, — негромко сказал Егор, следя за его взглядом. — Не только танцевать. Вести за собой.
— Да, — коротко согласился Азат. В этом «да» было больше, чем профессиональное признание.
Прогон группового номера прошел на удивление ровно. Движения, отточенные в маленьком зале, обрели на большой сцене монументальность. Свет, следуя за ними, превращал их то в единый темный шторм, то в рваные клочья отдельных драм. Азат, выходя на свой выход в середине номера, чувствовал, как их энергия — энергия, которую взрастила Дана — подхватывает его и несет. Это было больше, чем сотрудничество. Это был симбиоз.
Когда отзвучали последние ноты и девушки замерли в финальном «перемирии» — том самом, с хрупким выпрямлением спин, — наступила тишина. А потом Егор начал хлопать с балкона, за ним — звукорежиссер, осветители. Девушки, тяжело дыша, смотрели на Дану. А она смотрела на Азата. И он, спустившись со сцены, медленно аплодировал ей, только ей, глядя прямо в глаза. В этом взгляде не было скрытости. Была оголенная благодарность и что-то еще, от чего у Даны похолодели кончики пальцев и участился пульс.
— Отлично, — сказал он, подходя так близко, что его слова были только для нее. — Все, что я хотел, и даже больше. Теперь... последний рывок.
Наступила очередь «Аномалии». Девушкам и большинству техников дали отдохнуть, отпустили со сцены. Остались только необходимые: световик, звукач, Егор и они двое. Дана переоделась в репетиционную одежду для этого номера — простые черные лосины и топ, ничего отвлекающего.
— Готовься, — сказал Азат, занимая позицию за микрофоном на авансцене. Он не будет петь в полную силу, только под фонограмму, но важен был сам образ, связь. — Это в первый и последний раз до концерта.
Музыка обрушилась в пустоту арены, искажаясь жутковатым эхом. И Дана начала.
То, что рождалось в интимность его студии, здесь, под слепыми глазами прожекторов, обрело пугающую, почти неприличную мощь. Каждое движение, каждый изгиб, каждая пауза звучали как крик. Она танцевала не для воображаемой тысячи, она танцевала для него. И он, стоя у микрофона, смотрел, завороженный и разоблаченный одновременно. Он видел в ее теле все язвы своей музыки, всю грязь текста, и она превращала это в нечто гипнотически прекрасное и отталкивающее. Это был экзорцизм. И соблазн.
Когда она, по финалу, рухнула на колени, закончив не красиво, а как будто ее выключили, на сцене повисла гнетущая тишина. Даже привыкший ко всему Егор не шевелился.
Азат первым сдвинулся с места. Он отключил микрофон и прошел к ней через всю сцену. Не сказал ни слова. Просто протянул руку.
Дана подняла на него глаза. Она была пуста, вывернута наизнанку этим танцем. Она взяла его руку — твердую, теплую — и он поднял ее на ноги. Она шатнулась, и он не отпустил ее руку, дал опору.
— Все, — хрипло сказала она. — Я все отдала.
— Я знаю, — ответил он так же тихо. Его большой палец непроизвольно провел по ее костяшкам — быстрый, почти неосознанный жест. — И это было... сокрушительно.
Егор, спустившись к ним, кашлянул.
— Ребята, это... мощно. Я в шоке. И немного в ужасе. Но это гениально. Нужно идти отдыхать. Завтра — шоу.
По дороге к выходу Азат и Дана шли чуть позади всех. В темном тоннеле, ведущем под трибуны, он вдруг остановился.
— Дана.
Она обернулась. В полумраке его лицо было почти неразличимо.
— Послезавтра, когда все закончится... я хочу увидеть тебя. Не как артист — хореографа. Как Азат — Дану. Без света, без сцены, без этой... тьмы, которую мы только что вывалили на пол. Просто. За ужином. Если захочешь.
Это было прямо. Без уверток. Голос его был ровным, но в темноте она видела, как напряжены его плечи.
Сердце Даны гулко стукнуло о ребра. Весь этот месяц она отгоняла от себя эти мысли, называя это творческим резонансом, профессиональной близостью. Но сейчас, после этого танца, который стер все границы, врать себе было невозможно.
— Я... — она сглотнула. — Я не знаю, что будет «послезавтра». Мы будем другие. После такого... всего.
— Именно поэтому, — он сделал шаг ближе. Теперь она видела его глаза. В них не было ни тени, ни вызова. Была простая, неуверенная просьба. — Я хочу узнать, кто мы, когда выключен свет и остановлена музыка. Кто ты, когда не ведешь за собой мою тень. И кто я, когда не NEWLIGHTCHILD.
Она молчала, ища в себе страх, осторожность. И не находила. Находила только усталость от игры и жгучее любопытство.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Послезавтра. Только... никого больше. Ни Егора, ни Аэлиты. Никаких менеджеров.
Уголки его губ дрогнули.
— Никаких менеджеров. Обещаю.
Он не пытался ее обнять, поцеловать или даже дотронуться. Он просто кивнул, как будто скрепил самое важное соглашение в своей жизни, и повернулся, чтобы идти дальше. Но в этом «хорошо» было все. Признание. Согласие. И начало чего-то нового, страшного и неизведанного.
Аэлита, ждавшая ее у выхода, сразу все поняла. Не по словам, а по лицу Даны — опустошенному, но светящемуся изнутри каким-то новым светом.
— Ну что, — тихо спросила подруга, обнимая ее за плечи. — Выпустили демонов?
— Выпустили, — прошептала Дана, глядя вслед удаляющейся темной фигуре Азата. — И, кажется, запустили чего-то другого.
— Ох, детка, — вздохнула Аэлита. — Держись крепче. Самое интересное только начинается.