7
Репетиции «Аномалии» стали их тайным миром, параллельной реальностью внутри и без того напряженной подготовки к шоу. Они встречались поздно ночью, когда город затихал, в его студии с видом на огни. За стеклом — огромная, безразличная Москва. Здесь — сжатый, душный космос из звука и движения.
Дана запретила себе думать об этом как о чем-то личном. Это была работа. Самая сложная и важная работа в ее жизни. Но каждый раз, когда звучали первые ноты «NOTCH», атмосфера в комнате менялась. Воздух становился густым, наэлектризованным. Азат не просто включал музыку. Он жил в ней, наблюдая за ней, как гипнотизер, следящий за своей медиумом.
Танец рождался болезненно, кусками. Дана не ставила хореографию в привычном смысле. Она импровизировала, ловя нерв песни. Одно движение рождало другое. Иногда она замирала посреди зала, прислушиваясь к тишине после особенно резкой строчки.
— Здесь, — говорила она, не оборачиваясь. — Здесь должен быть срыв. Не падение, а... обрыв. Как будто пол уходит из-под ног, но ты не падаешь, ты остаешься висеть в этой пустоте.
— Покажи, — был его неизменный ответ.
И она показывала. Ее тело, такое сильное и послушное в групповых номерах, здесь становилось хрупким, ломким, почти чужим. Она танцевала отчаяние, спрятанное за маской цинизма. Соблазнение, которое было формой агрессии. Злость, которая оборачивалась против себя самой.
Однажды, во время проходки бриджа («Хочу тебя сегодня ночью... Изгибы твоего позвоночника...»), она сделала движение, которое даже ее саму смутило. Это была волна, идущая от копчика к шее, чувственная и змеиная, но закончилась она резким, болезненным выворотом плеча, будто кто-то грубо дернул за невидимые нити. Она замерла в этой неестественной позе, дыхание сбилось.
Из-за пульта донесся резкий звук — Азат отодвинул стул. Он подошел к ней, его шаги были неслышными на толстом ковре. Он остановился так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах — кофе, дерево и что-то металлическое, нервное.
— Почему остановилась? — спросил он тихо. Его голос был низким, почти беззвучным, но в тишине студии он прозвучал как удар.
— Потому что это... слишком, — выдохнула она, не в силах пошевелиться, застыв в своем изломе.
— «Слишком» — это единственная приемлемая грань для этого номера, — он не отводил взгляда от ее вывернутого плеча. — Это больно?
— Да.
— Физически?
— И... нет. Не только.
Он медленно, очень осторожно, как будто имея дело с опасным животным, протянул руку. Не дотронулся до нее. Его пальцы остановились в сантиметре от ее кожи, повторяя изгиб ее скрюченной позы.
— Вот эта линия... отчаяния. Ее видно. Но ты прячешь ее в красоту движения. Не прячь. Дай ей быть уродливой. Позволь руке дрожать. Позволь спине согнуться не плавно, а резко, как от удара током.
Его слова были инструкцией, но произнесены они были с такой... сосредоточенной интенсивностью, что казались чем-то большим. Он входил в танец вместе с ней, становился ее сорежиссером в этом темном действе.
— Я не знаю, смогу ли я это показать на сцене, — призналась она, наконец распрямляясь и отступая на шаг, чтобы восстановить дистанцию. — Это же... интимно до неприличия.
— Весь этот концерт — интимный, — возразил он, все еще не отводя от нее пристального взгляда. Его глаза в полумраке студии казались абсолютно черными. — Но этот номер — самый интимный. Потому что он про ложь. Про ту ложь, которую два человека говорят друг другу и самим себе, чтобы оправдать то, что их тянет друг к другу, даже зная, что это яд. Ты боишься, что люди увидят в этом... нас?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Дана почувствовала, как по спине пробегают мурашки.
— Нет нас, Азат. Есть песня. И есть танец.
— Ага, — он усмехнулся коротко, беззвучно. — Конечно. Просто песня. Просто танец. И я просто так позвал тебя, одну, в два часа ночи, чтобы станцевать под текст про «грубый секс» и «личную Анору». Чисто профессиональный интерес.
Он повернулся и пошел к пульту, оставив ее с этим горьким осадком правды. Он был прав. Границы стерлись. Или их не было с самого начала, с той ночной прогулки, с его хули, с того взгляда, которым он наблюдал за ней сейчас.
— Включи с начала, — сказала она, и в ее голосе прозвучала новая, стальная нота. — Я сделаю это без страха. И без... стыда.
На этот раз она отдалась музыке полностью. Она не думала о красоте, о технике, о том, как это будет выглядеть со стороны. Она думала о яде, который может быть сладким. О притяжении, которое обжигает. Она танцевала для него — того, кто сидел в темноте и чей взгляд она чувствовала на себе, как физическое прикосновение. Танец стал диалогом. Ее тело отвечало на вызов его музыки. На дерзость — хрупкостью, на цинизм — обнаженной болью, на желание — таким же яростным, но искаженным отражением.
Когда последний звук затих, она стояла на коленях в центре комнаты, спина была дугой, голова опущена, волосы скрывали лицо. Она дрожала от напряжения и выплеска.
Тишина длилась целую вечность. Потом раздались медленные аплодисменты. Негромкие, ритмичные. Он хлопал, не вставая с места.
— Вот это, — произнес он хрипло. — Вот это и есть «Аномалия». Готово. Больше ничего не нужно менять.
Она подняла голову. Он смотрел на нее, и в его глазах не было ни оценки, ни критики. Было чистое, почти пугающее признание.
— Спасибо, — выдохнула она, не в силах найти другие слова.
— Не благодари, — он откинулся на спинку кресла, проведя рукой по лицу. — Я... использую тебя. Как самый дешевый инструмент для своей терапии. И ты позволяешь.
— Потому что это гениально, — просто сказала Дана, поднимаясь. Ее ноги подкашивались. — И потому что... я теперь тоже хочу это выплюнуть. Этот танец. Чтобы он остался на сцене, а не во мне.
Он кивнул, понимающе.
— Егор в ужасе, когда я сказал ему о номере. Говорит, это взорвет все шаблоны, оттолкнет часть публики.
— А ты?
— Я считаю, что искусство, которое никого не ранит и не шокирует, — это ремесло. А мы с тобой сейчас... мы не ремесленники. Мы поджигатели.
Он встал, подошел к мини-кухне в углу студии, налил два стакана воды. Протянул один ей. Их пальцы снова не коснулись, но напряжение между ними было осязаемым, как статическое электричество перед грозой.
— Послезавтра генеральная на арене. Ты покажешь номер девушкам?
— Нет, — покачала головой Дана. — Они увидят его только на сцене. Иначе... это нарушит нашу групповую динамику. Это должен быть шок и для них. Чтобы реакция была чистой.
— Рискованно.
— Весь этот проект — риск, — она отпила воды, глядя на него поверх стакана. — С самого первого дня.
Он улыбнулся. По-настоящему. Кратко, беззубо, но это была улыбка, которая на мгновение стерла с его лица все маски.
— Знаешь, что самое страшное? Что когда все это закончится, мне будет не хватать этих ночей. И этого страха.
Дана не нашлась, что ответить. Потому что она думала ровно то же самое. Страшнее всего было не падение, не провал, не осуждение. Страшнее всего было то, что этот странный, болезненный, прекрасный союз имел срок годности. И счетчик уже тикал.
Он проводил ее до лифта, как всегда. Когда двери уже начали закрываться, он засунул руку между створок, и они снова разъехались.
— Дана.
— Да?
— Независимо от того, что будет после... Спасибо. За смелость.
Лифт поехал вниз, оставляя ее наедине с отражением в зеркальной стенке — растрепанной, без макияжа, с горящими глазами. Она выглядела не как популярный блогер-хореограф. Она выглядела как соучастница. И, черт возьми, ей это нравилось.