6
Это случилось за три дня до генеральной репетиции на «Спартак Арене». Дана допоздна разбирала с девушками последние синхронизации, когда на ее личный номер, а не Аэлите, пришло сообщение.
Неизвестный номер: Срочно. Приезжай в студию. Одна. Без Эли. Дело не по групповому номеру. Нужен твой взгляд. Адрес.
Следом пришла геолокация — премиальный жилой комплекс на Котельнической набережной. Это был не рабочий лофт, а, судя по всему, его личное пространство.
Сердце Даны екнуло. «Срочно. Одна.» Это могло быть что угодно — от творческого прорыва до полной катастрофы. Она быстро отдала девушкам под начало Лики, сказав что-то про неотложные правки в музыке, и вызвала такси.
Пока машина неслась по ночной Москве, ее грызла тревога. Он позвал ее одну. Без менеджера, без посредников. Нарушая все его же правила.
Ее впустил в парадное молчаливый консьерж, уже ожидавший. Лифт поднялся на один из верхних этажей. Дверь в квартиру была приоткрыта. Дана вошла.
Первое, что поразило, — тишина. Глубокая, почти звенящая, несмотря на панорамные окна во всю стену с видом на огни Москвы-реки. Интерьер был минималистичным, почти аскетичным: бетон, черный металл, несколько дорогих, но строгих предметов мебели. И ни души.
— В студии, — донесся его голос из глубины квартиры.
Она прошла по длинному коридору, мимо полупустых полок с книгами и винилом, и вошла в помещение, которое, очевидно, и было святая святых. Домашняя студия звукозаписи. За стеклом — микрофоны, миди-клавиатуры, пульт. В основной комнате — диван, гитары в стоит, и он.
Азат сидел на вращающемся стуле перед мониторами, в наушниках. На нем были простые черные спортивные штаны и футболка, волосы всклокочены, как будто он много раз проводил по ним рукой. Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел разобранным. В глазах горел странный, лихорадочный блеск.
— Садись, — сказал он, не оборачиваясь, и жестом указал на второй стул рядом.
Дана села, стараясь не нарушать хрупкую атмосферу. Он снял наушники и нажал кнопку на пульте. В студии зазвучала музыка. Совершенно непохожая на все, что она слышала от него раньше. Агрессивный, нарочито грубый бит, почти трэповый, но со сложными, ломкими синтезаторами. Больше всего поражал текст. Откровенный, дерзкий, полный отсылок к токсичным отношениям, деньгам, сексу, саморазрушению. «Аномалия». «Будь для меня личной Анорой». «Я хочу секса и алкоголя».
Песня закончилась. В тишине студии ее эхо казалось оглушительным.
— Это бисайд для альбома, — глухо произнес Азат, все еще глядя на экран с волновой формой трека. Я хочу исполнить ее на концерте. Только в Москве. И для нее нужен танец. Твой танец. Соло.
Дана перевела дух. Это было... шокирующе. И безумно откровенно.
— Азат, это... очень личное.
— Поэтому оно и не выйдет в сет, — резко повернулся он к ней. В его взгляде был почти вызов. — Это спускной клапан. Грязная, некрасивая правда, которую я прячу за всеми этими красивыми депрессивными метафорами. И я не хочу, чтобы это была просто песня. Я хочу, чтобы это было шоу внутри шова. Взрыв. Танец должен быть... таким же двойным. Соблазнительным и отталкивающим. Красивым и уродливым. Ты должна станцевать не «про» эту девушку из песни. Ты должна станцевать ЕЁ. И его, этого подонка, который ее поет. Оба сразу. Справишься?
Он смотрел на нее так интенсивно, будто от ее ответа зависело что-то большее, чем просто номер. Будто он вручал ей ключ от самой темной комнаты в своем подвале.
— Почему я? — тихо спросила Дана. — Почему не профессиональная актриса, не...?
— Потому что ты не боишься моей тьмы! — вырвалось у него. Он вскочил со стула, начал мерить шагами небольшую комнату. — Потому что ты видишь в ней смысл, а не просто эстетику! Потому что ты в той ночи... ты молчала, но ты понимала. А для этого дерьма, — он ткнул пальцем в монитор, — нужно не исполнение. Нужно понимание. И бесстрашие. Ты единственная, кто прошел через огонь и не убежала. Кто ответила мне ударом на удар.
Он остановился перед ней, его дыхание было чуть сбившимся.
— Это просьба не хореографа. Это... крик о помощи артиста. Мне нужно выплеснуть это наружу, иначе это съест меня перед основным шовом. Но я не могу сделать это голо. Мне нужна плоть. Движение. Ты.
Дана посмотрела на текст на экране. На эти строки: «Ты так красиво злишься — это аномалия. Буду злить тебя почаще». Это была игра на грани, почти опасная. Танец под такую песню на его сольнике... это был бы взрыв в медиа. И огромный риск для ее репутации «солнечного» хореографа.
Но она посмотрела на него — на этого «газлайтера и провокатора» из песни, который сейчас стоял перед ней с глазами полными настоящей, неметрофорической агонии. Он доверял ей самое грязное, самое непричесанное, что у него было.
— Дай мне послушать еще раз, — сказала она, ее голос прозвучал удивительно спокойно в ее собственных ушах. — И вышли текст. Мне нужно прочувствовать не смысл, а... нерв. Где боль, а где поза. Где искренность, а где панцирь.
Он молча кивнул, сел за пульт, запустил трек снова. На этот раз громче. Дана закрыла глаза, позволив грубому, откровенному потоку слов и звуков омыть себя. Она искала не хореографию, а суть. И она ее нашла. Под бравадой — беспомощность. Под цинизмом — страх близости. Под желанием «секса и алкоголя» — отчаянную попытку заглушить пустоту.
Трек закончился. Она открыла глаза.
— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это. Но на моих условиях.
— Каких?
— Полная художественная свобода. Ты не вмешиваешься до первой полной прогонки. И... мы репетируем здесь. Только мы двое. Это... слишком сырое, чтобы выносить даже на команду. Договорились?
Азат смотрел на нее, и постепенно напряжение начало спадать с его плеч. В его взгляде появилось что-то вроде облегчения.
— Договорились. Когда начинаем?
— Сейчас, — сказала Дана, снимая куртку. — У нас нет времени. Включай с начала. И будь готов... я могу станцевать что-то, что тебе не понравится. Потому что я буду танцевать не того героя, которым ты хочешь казаться. А того, которым ты боишься быть.
Он замер, потом медленно кивнул, и в его глазах вспыхнула та самая опасная, живая искра.
— Бьюсь об заклад, это будет самый честный танец в моей жизни.
Он включил музыку. И Дана, стоя посреди его личной студии, с видом на спящую Москву за стеклом, сделала первый шаг. Не соблазнительный, не агрессивный. А шаг-спотыкание, как будто она пьяна — не от алкоголя, а от этой токсичной, губительной связи. Она начала с позвоночника, с тех самых «изгибов», о которых пелось в песне, но сделала движение не пластичным, а будто костяшки позвонков щелкают, выскакивая из суставов. Это было некрасиво. Гипнотически отталкивающе.
Азат не дышал. Он смотрел, как его демоны, переложенные на музыку, обретают плоть и кровь в движениях этой девушки. И впервые за долгое время он почувствовал не боль, а странное, очищающее освобождение. Кто-то увидел. Кто-то понял. И не отвернулся.
А Дана, погружаясь в пучину звука, думала лишь об одном: после этого танца назад, к простым липсингам под поп-хиты, дороги уже не будет. Она пересекла черту. И, странное дело, ей было не страшно. Было... наконец-то, по-настоящему.