10
«Послезавтра» наступило странным, выморочным днем. Казалось, после того атомного взрыва на «Спартак Арене» мир должен был измениться. Но нет — Москва была всё той же: хмурой, суетливой, равнодушной. У Даны звенело в ушах от тишины. Отзвучали овации, утихли восторженные сообщения, Аэлита укатила к родителям отсыпаться после аврала, девушки разъехались. Она осталась одна в своей тихой квартире-лофте, где на полу всё ещё валялись следы последних репетиций — изолента, обрывки скотча, забытая бутылка воды.
Она пересматривала записи с концерта. Видела себя со стороны — это чужая, одержимая, прекрасная и страшная женщина на сцене. Видела его взгляд, прикованный к ней. И каждый раз при этом в животе ёкало.
Вечером пришло сообщение. Не «Неизвестный номер», а уже сохранённый контакт «Азат».
Азат: Ты дома?
Дана: Да. Одна.
Азат: Я за тобой через двадцать минут. Одевайся тепло. Никаких ресторанов.
Ровно через двадцать минут под окнами мягко засигналила не чёрная громадина с тонировкой, а неприметный тёмно-серый внедорожник. Дана, накинув просторное пальто, выбежала. За рулём сидел он сам. В тёмном свитере, без намёка на сценический образ. Он выглядел усталым и молодым.
— Сам за рулём? Где дядя Миша? — удивилась она, пристёгиваясь.
— Уволил на ночь, — он тронул с места, плавно вливаясь в поток. — Сегодня я хочу быть просто человеком с правами. Куда поедем?
— Ты же сказал «никаких ресторанов».
— Знаю одно место. Если не боишься.
Он повёз её за город. Недалеко, в сторону Барвихи, свернул на просёлочную дорогу и остановился у старого, заброшенного пионерлагеря. Теперь это была просто роща с полуразрушенными корпусами, но с высокого берега открывался потрясающий вид на изгиб Москвы-реки и огни дачных посёлков вдалеке.
— Здесь тихо, — сказал он, выключая двигатель. — И можно кричать, если что. Никто не услышит.
Они вышли. Воздух был морозным, колючим, и звёзды, не забитые городским светом, висели низко и ярко. Азат достал из багажника плед и термос.
— Чай, — пояснил он. — С мёдом. Уже проверенная схема.
Они устроились на капоте, укутавшись в плед. Пили чай из пластиковых стаканчиков, и пар клубился в холодном воздухе. Молчали. Но это молчание было тёплым, обжитым, после всех тех оглушительных тишин, что были между ними на репетициях.
— Я сегодня проснулся и не понял, кто я, — вдруг сказал Азат, глядя на свои руки, сжатые вокруг стаканчика. — Не NEWLIGHTCHILD. Не артист. Просто пустота. И единственное, что в этой пустоте было... настоящее... это мысль о сегодняшнем вечере. О том, что я увижу тебя.
Дана смотрела на его профиль, освещённый светом от дачных фонарей.
— У меня было то же самое. Как будто меня выдернули из одной реальности и вставили в другую, а инструкция потерялась.
— А в той, прошлой реальности... что для тебя был я? — он повернулся к ней. Его глаза в полумгле были огромными и тёмными.
Она не стала хитрить.
— Сначала — миф. Потом — сложный, талантливый, невыносимый работодатель. Потом... человек, которому больно. Потом — соавтор. Потом... — она запнулась.
— Потом? — он наклонился чуть ближе.
— Потом — причина, по которой я боялась и ждала каждого дня. Причина, по которой та ночная прогулка была важнее любого контракта. Человек, чьё худи пахнет лучше любого парфюма.
Он замер. Потом медленно, как бы не спугнув момент, поставил стаканчик на капот. Его рука потянулась к её лицу. На этот раз он не остановился. Его пальцы, тёплые даже на морозе, коснулись её щеки, провели по скуле, задели край шарфа.
— А для меня ты... была сначала лучом, ворвавшимся в мою пещеру. Потом — болью, потому что луч осветил всё, что я прятал. Потом — спасением. Потом... единственным человеком, рядом с которым тишина не давит, а лечит.
Он говорил тихо, почти шёпотом, и каждое слово падало ей прямо в душу, прожигая её насквозь.
— И сейчас? — прошептала она, теряя дар речи.
— Сейчас... ты девушка, которую я отвёз в заброшенное поле, потому что слишком боюсь нормального свидания. Потому что не знаю, как это — быть просто мужчиной с женщиной. Я знаю, как создавать вселенные на сцене. Но как попросить тебя... позволить мне поцеловать тебя... я не знаю.
Его признание было таким уязвимым, таким не похожим на всё, что она о нём думала, что у Даны перехватило дыхание. Она сама сделала последний шаг. Прикоснулась ладонью к его руке, всё ещё лежащей на её щеке.
— Азат, — сказала она. — Перестань думать. Просто будь.
И он сдался. Его губы нашли её губы в темноте. Поцелуй был не таким, каким она могла бы его представить — не яростным, как их ссора, не отчаянным, как их танец. Он был медленным, осторожным, почти робким. Как исследование. Как вопрос. И как ответ — сразу на всё. На месяцы напряжения, на шёпот в темноте студии, на взгляды через сцену, на обещание «послезавтра». В нём была горечь чая на губах и бесконечная, щемящая нежность, которой она ни за что не ожидала от NEWLIGHTCHILD.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он прижал лоб к её лбу, и они сидели так, дыша навстречу друг другу облачками пара.
— Вот и всё, — хрипло прошептал он. — Я испортил всё. Теперь ты знаешь, что я просто неуклюжий парень, который влюбился в хореографа.
— Заткнись, — беззлобно сказала она, чувствуя, как по её лицу расплывается дурацкая, счастливая улыбка. — Ты ничего не испортил. Ты всё расставил по местам.
Он засмеялся. Тихим, грудным, настоящим смехом, который она слышала, пожалуй, впервые.
— И что нам теперь делать? — спросил он, не отрывая лба от её лба.
— А ты как хочешь?
— Я хочу... чтобы это «послезавтра» никогда не кончалось. Чтобы мы могли сидеть вот так, мёрзнуть, пить чай, целоваться... и мне не нужно было бы быть кем-то ещё. Только тобой и мной.
— Это можно устроить, — сказала Дана, нащупывая его руку под пледом и сплетая свои пальцы с его пальцами. — У нас есть вся ночь. И, надеюсь, много других «послезавтра».
Они просидели так ещё долго, пока звёзды не начали бледнеть на востоке. Говорили мало. Говорили обо всём. О страхах, о музыке, о глупостях. Он рассказал, как в 16 лет писал ужасные треки, а она — как в том же возрасте падала с пируэта и плакала от злости. Они были просто Азат и Дана. Двое людей, нашедших друг друга в самом неожиданном месте — среди вспышек софитов и рёва толпы, но понявших, что настоящее — вот здесь. В тишине, под зимними звёздами, в сплетённых пальцах и в обещании, которое не нужно было произносить вслух. Оно и так витало в воздухе, тёплое и нерушимое, как его шарф вокруг её шеи.