Запись 8
Хеллен сидела в комнате и, погрузившись в очередной сериал об идеальном принце и "Золушке" из провинции, иногда она отвлекалась проверить узор на очередной мешковатой кофте для Эвана. Она любила вязать кофты не по размеру, чтобы казаться стройнее, но не могла носить болтающиеся вещи, так что кофты вязались для её сына и дочери.
Старый телевизор рябил и выдавал некачественный звук. Но Хеллен всегда смотрела только этот телевизор, игнорируя попытки мужа купить в кухню плазменный. Кухня была для неё второй гостиной.
Эван сидел в своей комнате, прислушиваясь к скрипам, доносящимся из комнаты снизу. Идеально чистый нотный лист лежал перед парнем, зияя своей идеальной белизной на тёмном, почти чёрном столе. Он уже почти час сидел над пустой работой и не написал ни ноты. Эван хотел сделать что-то приятное для Аллена.
После того дня, мисс Могран стала пристальнее наблюдать за блондином, а тот в ответ закрывался все сильнее. Никакие методы психологии не помогали Эвану, но мисс Могран всей душой карьеристки надеялась на его более долгое выздоровление.
Про дневник она предпочитала не говорить, да и Эван старался как можно меньше затрагивать эту тему.
На сеансах психотерапевт говорила какие-то личные и секретные моменты своей жизни, надеясь на откровение пациента в ответ. А блондин закрывался в себе, тихо рисуя синей ручкой на запястье два идеальных глаза; один из них смотрел и сиял голубым ангельским светом, а второй, почти чёрный, затягивал в пучину страданий от безысходных чувств.
***
На смятом белом листе лежал большой алый мак, рядом, буквально, на расстоянии вытянутой руки, покоился белый дневник. Исчерченый переплет, изрисованная обложка, да все на нем, было покрыто миллионами миллиардов алых, багровых, розовых, красных обрывков лепестков маков.
Аллен обожал маки. Он часто дарил их своему блондину,а Эван радовался всем сердцем и бережно хранил каждый кровавый цветок, оплаченый кровью его Аллена.
Эван уже не мог терпеть без дозы своих горько-сладких воспоминаний. Они тяготили душу, но облегчали сознание. Они были его опиумом, наркотиком любви. Когда-то, когда Эван был маленьким, мать сказала ему: «Милый, никогда не влюбляйся. Ты никогда не почувствуешь того, что было в первый раз; это как вколоть героина, в первый раз больно, а потом хочешь вновь и вновь получать ту страсть, которая была первой. Эван, помни, во второй раз будет уже не так; поверь мне на слово.». Только сейчас, в свои почти шестнадцать, он понял их. После, он возненавидел свою мать, за то что, по правде, это оказалось ещё хуже.
И парень вновь протянул руку к своей игле, готовясь в очередной раз проткнуть чувства воспоминаниями.
« Я чертовски счастлив, Днев. Но и чертовски огорчен... Но начнём, по традиции, с хорошей новости.
Мы гуляли с Эваном по лесу, он трогал мох на коре сосен, каждый листочек и гриб. Ему все было интересно, видимо он в своём Абердине никогда и не был в лесу.
Мы направлялись к старому лесному озеру с ледяной кристально чистой водой. Мало кто наведывался к этому водоему, все боялись каких-то несуществующих рыб. Но я часто там бывал, иногда, когда меня все слишком раздражало, я садился на прибрежный каменный пляж, местами, поросший камышом, и бил кулаками все, что попадется, пока кровь струями не начнёт стекать по костяшкам пальцев.
Эван шёл на шаг или два впереди, насвистывая какую-то мелодию. А свистел он отменно, как птицы в фильмах и жизни. Он перескивал через выступающие корни, крутился вокруг толстых вековых сосен. Эван делал все это, а я фотографировал его. Надеюсь, в конце концов, фото останутся у тебя.
Сюрпризом для меня стало его лицо, когда мы пришли к озеру. Глаза вдруг загорелись, зрачки расширились до предела, как и всегда, когда его посещала очередная безрассудная идея; так он выглядел, когда лез не дерево, а потом упал и отбил копчик (пришлось нести его домой на руках).
Эван едва приблизился к воде, как сразу же опустился на пребредные камни, погрузив длинные тонкие пальцы в белую гладь озёра. По поверхности прошла рябь, а он воскликнул:
- Холодная! - И тут же отпрянул, тряся руками и разбрызгивая воду вокруг. - Чудесное место...
- Вода здесь всегда холодная. - Он продолжал трясти руками, а мне захотелось смеяться. - Эван, но здесь никого не бывает, пойдём, поплаваем?
- Аллен, - он вдруг опустил глаза в землю, добавив дрожащим голосом, - я не умею плавать... (это не самая плохая новость).
- Ничего, Эв, здесь везде мелко...
- Нет, Алл, - Эван тяжело вздохнул и подошёл ко мне почти вплотную, приобняв, - ты, наверное, не поймешь, я панически боюсь находиться в воде.
Я обнял его, прижав к груди белокурую макушку с длинными прядями, Эван приложил ко мне через футболку свои ледяные пальцы. Он взглянул вверх, окинув меня жалобным взглядом; я вновь не смог стерпеть его боли.
Он привстал на носки, подняв голову, и поцеловал меня. Его пышущие жаром губы оказались на моих. Длинные тонкие пальцы гитариста вплелись в мои короткие волосы; сам он закрыл глаза, отдавшись власти чувств. Я целовал его самозабвенно, отдаваясь по полной, стараясь сократить между нами расстояние до одной десяти миллиардной.
Все это время мы, по инерции, двигались назад, до того момента, как я врезался спиной в толстую сосну. Он повернулся к ней спиной и запрыгнул на меня, обвив ногами мою талию. Я тут же стал придерживать его за тонкие ноги и целовать, переплетая языки в бурном танго.
Затем он вдруг опустился ниже, прикоснулся языком к моей шее и прижался к этому месту. Эван оставил на мне свою метку, не спомощью запаха, а дикого звериного метода: он даровал моей бледной коже алое, даже багровое, пятно.
Я не мог не ответить ему, но только сделав это более изощрённым способом. Целовать его, как в ту ночь было приятно, я покрывал каждый миллиметр кожи его лица сотнями поцелуев, затем спустился ниже, к его тонким выпирающим ключицам. Я оставил ему засос, напоминающий, что не только я его собственность, но и он моя.
Так вот, я всё-таки затящил его в воду. Но Эван не зашёл дальше чем по пояс, как по мне, то лучше чем ничего.
Мы вернулись домой поздно вечером, Эван все боялся, что его будут ругать. А я успокаивал его, незнаю, наргали ли его или нет. Но дома меня ждали отнюдь не приятные новости: пришли анализы из онкологического центра - мне осталось два года с химиотерапией и около года без неё.
Бабуля не могла решить сама, хочу ли я умереть лысым и блюющим. Я не хотел, мне не хотелось делать больно Эвану; так я хотя бы не дам ему страдать, смотря на мою кожу, просвечивающие вены, на капельницу с ядом. Я отказался от химии.
Эван, надеюсь ты поймешь меня. Я не мог поступить иначе.
3.10.2013 год.
Аллен Биттербак.».
По щеке блондина скатилась однокая слеза, упавщая на страницу. Она и стала лучшим ответом на все вопросы.