Запись 7
- Твоя очередь, Эван.
- Мисс Могран, дико извиняюсь, но, кажется, наше время истекло. - Застенчиво сказал Эван, смяв край рубашки в пальцах.
- Да, я совсем забыла о времени. - Женщина вдруг усердно начала писать что-то в чёрной папке, затем вытянула листы и вложила их в синюю папку. - Чего стоишь?! Иди уже...
Парень растерянно оглянулся на большое панорамное окно за спиной психотерапевта.
Серое небо едва виднелось за огромными небоскребами офисов и магазинов. Солнце практически не освещало серые тучи. Блондины казалось, что оно ненавидит этот город, он сам его ненавидел.
В машине младшая сестра напевала герлскаутские песни, родители вторили ей.
Головная боль приследовала парня, наверное, думал он, это боль Аллена. Хотя парнишка знал, что его Алл, Аллен не мог делать ему больно.
Боль отходила только на кладбище у могилы, в последнее время тз близких никто к брюнету не ходил. Это давало сил Эвану на, а в прочем, что он мог сделать с собой?
- Ничего... - Вдруг вслух сказал парень. Он улыбнулся и пошёл дальше по кладбищенской дороге домой, оглядываясь на аккуратный холм с надгробным камнем. С портрета у озёра на Эвана смотрели улыбающиеся глаза Аллена Биттербака.
***
В комнате было пустынной, одиноко и холодно, распахнутый белый блокнот лежал на столе со вложенной в него ручкой. Эван вновь плакал, но уже лежа на кровати и смотря в потолок, он прокручивал эту запись у себя в голове.
« Дорогой Дневник,
Уже неделю я не писал тебе ничего, наверное, ты очень интересуешься, что произошло с Эваном за этот промежуток времени.
Я отвечаю: в корне ничего не изменилось, только вот... Сейчас я все расскажу по порядку, по полочкам.
После прекрасных булочек мы почти с ним не виделись; он написал мне, что очень занят подготовкой к музыкальному конкурсу и не может видеться со мной в это время. Я был ужасно расстроен его отсутствием, но и обузой быть не хотел.
Все это время я листал портреты, подаренные им, пел песни его любимой группы. Наверное, он просто боялся быть собой со мной, но я с ним был другим человеком, казалось, что Эван влияет на меня положительно. Это было не одностороннее влияние, только вот, я все портил.
Через неделю полную безделия он зашёл ко мне домой, поднялся на верх. Я в то время ещё спал, было где-то девять утра в воскресенье. Эван подошёл ко мне и не стал будить, он тихо перелез через мои ноги и лег рядом, прижавшись всем телом к моему. Его руки неловко обвивали мою талию (я понял это, когда проснулся).
Проснуться получилось только к двенадцати часам. Эван спал, тихо посапывая; во сне он плакал.
Его всегда улыбающееся лицо было испорчено гримасой ужаса. Из-под дрожащих ресниц катились прозрачные капельки соленой воды, оставляя тонкие, блестящие на свету, дорожки. Тонкие губы нервно дрожали, то обнажая ровный ряд белых зубов, то вновь скрывая их.
Я испугался, сейчас сам не понимаю, что произошло тогда, но я вдруг повернулся и заключил его в объятия. Его руки сильнее обвили меня. Эван чуть-чуть успокоился, ресницы перестали так нервно дрожать, но он все равно всхлипывал. Я прижался губами к его лбу, оставив слегка влажный след, он обнял меня сильнее. Вдруг, неизвестно откуда, у меня возникло желание поцеловать его ещё раз; я вновь прижался к его лбу, затем, следуя чему-то вроде инстинкта, мои губы прикоснулись к коже чуть ниже места предыдущего поцелуя. Я покрывал кожу его лба, щёк, подбородка десятками поцелуев, после каждого из прикосновений моих губ Эван успокавался все сильнее.
Вдруг, неожиданно, он сам двинулся на встречу к моим губам. Его голубые глаза распахнулись и он прижался розовой полоской губ к моим.
Жар прилил к моему лицу, мягкие губы Эвана на моих искусанных от одиночества губах. Такой контраст ощущений...
Представляешь, Днев, я всегда думал, что буду целоваться с красивой девочкой на год или два младше. Но, сейчас, я ни о чем не жалею, Эван рядом со мной и большего мне не надо. Надеюсь, он считает так же.
Вернёмся к тому дню, это было ещё не все.
Оторвавшись от меня, он прижался ко мне ещё сильнее и вдруг сказал:
- Только не бей меня, пожалуйста... - Это было, скорее, сказанно ещё в сонном бреду, но мне от чего-то стало обидно. Я не мог вымолвить в ответ ни единого слова.
Эван сжал руки вокруг меня ещё сильнее, уткнувшись носом в грудь. Интуитивно, я почувствовал, что он плачет, всхлипы разносились эхом по комнате. А он плакал, наверное, от того что думал, я его брошу, ударю, отвернусь. А я не мог ничего сделать с моим Эваном.
- Аллен... - Сквозь всхлипы говорил он тихим, уставшим голосом. - Пожалуйста, Аллен, ударь меня, оттолкни. Сделай хоть что-нибудь, Аллен, не дай мне до конца влюбиться в тебя...
Он посмотрел на меня и прикоснулся рукой к щеке. Эван смотрел на меня грустным глазами; все словно вернулось к началу.
В этот раз я не смог удержаться и прикоснулся к его мокрым от слез губам. Эван отшатнулся, но затем прильнул ко мне, вплетая пальцы в слегка вьющиеся волосы. Казалось, этот поцелуй длится вечно, время будто остановилось для наших неумелых и неловких поцелуев. После каждого прикосновения губ, он прижимается ко мне все сильнее, как бы стараясь оставить свой кофейный запах на мне, поставить "метку".
- Я никогда тебя не ударю... - Вдруг выдал странную фразу я, улыбнувшись, и прижав его сильнее. - Я не смогу сделать тебе больно, мой маленький Эван.
Он усмехнулся и обнял меня сильнее. А я уткнулся носом в его волосы на макушке, перебирая длинные русые пряди.
Затем он позвал меня к себе послушать песню собственного сочинения. Я согласился. Мы пели песни и целовались в его комнате. А затем он меня рисовал, в углу рисунка он подписал «Моей любви посвящается. От всегда твоего Эвана».
Сейчас, я надеюсь, что мы в скором времени сможем сходить на озеро и поплавать в нем. Эван должен уметь плавать.
30.09.2013 год.
Аллен Биттербак.»
Снизу чёрной ручкой было приписано:
«Я не умею плавать, Аллен. Но ты меня научил тогда. Когда-нибудь ещё поплаваем, правда?
Твой Эван,
20. 05. 14 год.».