III
Я берегу тебя внутри разбитой души.
Не знаю, кто за нас всё решил.
Прости за то, что счастья лишил.
Прости.
А я, как всегда, сидя у стенки, прислонившись к ней спиной, строил из наших общих с Совергоном сигарет домики. Но они никак не хотели стоять на ровном месте. Мои были немного загнутыми, памятыми, в то время как сигареты Миши были идеально прямыми.
Словно не слыша слов друга, я нехотя расплываюсь в улыбке, вспоминая прошлое, которое с каждым днем размазывается в сознании:
- Он так бесился, когда я начинал курить.
И Миша хмурится, замолкая на полуслове. И мне ни капельки не стыдно заводить тысячный разговор о ком-то. О ком-то, кого я любил.
- Он мне сигареты смачивал, табак ни к черту, и пачка в мусорке, - продолжаю я, убирая свои сигареты в свою такую же памятую коробочку. - Алишер делал меня лучше.
Алишер Моргенштерн был единственным, кто заботился обо мне. Он любил меня таким, каким я был. Он делал меня лучше. Помогал во всем. Оберегал. И позволял носить свои свитера по четвергам. И он всегда недовольно ворчал, когда я, садясь на стул, подбирал ноги и натягивал его широкий свитер на свои колени. Но я стирал его свитер, он стягивался, и Алишер вновь давал его надевать.
Чай был крепче, когда он был рядом. Сны глубже, когда он обнимал ночью. Дыхание прерывистее, когда он утыкался носом в мое плечо. А живот скручивало так от его прикосновений, что я неосознанно сжимал пальцы на ногах.