10 глава
Караг вышел из библиотеки, и дверь, тихо захлопнувшись за его спиной, прозвучала как щелчок мышеловки. Он стоял в пустом, залитом вечерним солнцем коридоре, и мир вокруг казался ненастоящим, размытым, как под водой. В руке он сжимал листок со списком тем, но слова на нём не имели смысла. В ушах всё ещё звучал ровный, холодный голос: «Иногда книга — это просто книга. Иногда совпадение — просто совпадение. Работай над проектом, Караг. Всё остальное — шум.»
Но этот «шум» стоял в его голове оглушительным рёвом. Книга о пумах. Ночное окно. Жест у виска. Знак на обложке книги по психологии. И этот последний, унизительный взгляд на его рукав. Это не мог быть шум. Это была система. И он был в неё встроен, как шестерёнка.
Его вывел из ступора знакомый голос.
— Караг! Ну наконец-то!
Из-за угла высыпала вся его компания. Холли, с выражением лица следователя, который поймал преступника на горячем; Брендон, оценивающий его взглядом; Лу с тревожным вопросом в глазах; Дориан с привычной аналитической скукой.
— Мы тебя полчаса ждали! — начала Холли, тут же впиваясь в него взглядом. — Ну? Как оно? Он что, съесть тебя пытался?
Караг лишь покачал головой, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. Он двинулся по коридору, а они, как прилипшие тени, пошли рядом.
— Нормально, — пробормотал он. — Просто... проект обсудили.
— Просто проект? — не поверил Брендон. — После вашей эпичной стычки, после леса? Да он, наверное, язвил каждую секунду.
— Нет, — Караг с силой выдохнул. Ему нужно было говорить, иначе они начнут копать. — Он был... деловой. Холодный. Как будто мы впервые видим друг друга. Говорил о темах, о методике... — Он замолчал, вспомнив пронзительный взгляд на свой рукав.
— Странно, — тихо сказала Лу, идущая сбоку. — После того, как он заступился за нас в лесу... я думала, что-то изменилось.
— Ничего не изменилось! — резко, почти срываясь, сказал Караг, и сам испугался своей резкости. Они посмотрели на него удивлённо. Он сглотнул, понизив голос. — Это... это всё часть игры. Не знаю, какой. Но это игра.
— Какая игра? — спросил Дориан, подняв бровь. — Если он ведёт себя нейтрально, возможно, он просто пытается избежать проблем. Рациональное решение.
— Нет, — прошептал Караг, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что даже Дориан замолчал. — Он знает. Он всё знает. Про книгу. Про... — он чуть не сказал «про ночь», но остановился. — Он смотрит так, будто читает инструкцию к собранному им же прибору. А я и есть этот прибор.
Они вышли на школьный двор. Вечер был тёплым, безмятежным. Где-то смеялись ученики, играла музыка. И на фоне этой нормальности безумие Карага казалось ещё более острым.
— Послушай, — мягко начала Холли, положив руку ему на плечо. — Может, ты слишком много в это всё погрузился? После Генри, после всего... Мозг может искать сложности там, где их нет. Защитный механизм.
Караг застонал внутренне. «Точно как он сказал. «Шум». Они уже думают, что я параноик.»
— Книгу, — сказал он вдруг, останавливаясь. — Книгу о пумах. Он оставил её для меня в библиотеке той ночью. Сегодня на столе у него была книга по психологии. И на ней тот же знак, который он мне показывал.
— Какой знак? — насторожился Брендон.
— Два круга. В треугольнике. — Караг повернулся к ним, и в его глазах горел странный, лихорадочный огонь. — Он сказал, что это алхимический символ. «Как вверху, так и внизу». Это послание, понимаете? Он говорит, что всё, что между нами происходит — это отражение какой-то его... его схемы.
Друзья переглянулись. В их взглядах читалась тревога, но уже не за ситуацию, а за него самого.
— Караг, — осторожно сказала Лу. — Может, он просто умный зануда, который увлекается символикой? А книги... ну, библиотека же общая.
— И он случайно оставил открытой книгу именно о пумах? И случайно смотрел на меня прошлой ночью из окна? — голос Карага снова начал срываться.
В этот момент из-за угла здания вышла Тиккани. Она шла одна, уткнувшись в телефон, но, увидев их группу, замедлила шаг. Её холодный, оценивающий взгляд скользнул по ним, на секунду задержавшись на Караге. В её глазах не было ни злорадства, ни интереса. Было пустое, зеркальное отражение того самого взгляда Джеффри. Она кивнула едва заметно, будто отмечая факт их присутствия, и прошла мимо, унося с собой запах дорогих духов и ощущение слежки.
Караг почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки.
— Видите? — он прошипел, когда она скрылась из виду. — Они везде. Они наблюдают.
— Караг, она просто шла, — попытался урезонить его Брендон, но в его голосе уже звучала неуверенность. Тиккани действительно смотрела как-то... намеренно нейтрально. Слишком нейтрально.
— Я не могу это объяснить, — тихо сказал Караг, сдаваясь. Он почувствовал страшную усталость. — Но я чувствую это кожей. Как перед прыжком. Воздух меняется. Он что-то строит. И я — в центре.
Они дошли до общежития в тяжёлом, неловком молчании. У двери своей комнаты Караг обернулся.
— Спасибо, что... что вы есть. — Ему было трудно подбирать слова. — Но мне нужно побыть одному. Осмыслить.
Холли хотела что-то сказать, но Брендон мягко взял её за локоть и покачал головой.
— Хорошо. Но если что... ты знаешь, где мы.
— Знаю, — кивнул Караг и скрылся за дверью.
В комнате было тихо и пусто. Он сбросил рюкзак, вытащил тот самый список и смял его в комок. Затем достал книгу о пумах. Он сел на кровать, положил её перед собой, но не открывал. Он смотрел на потёртую обложку, за которой скрывался мир, где его боль и страх были описаны в научных терминах.
Его телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера. Просто текст, без подписи:
«Символ — ключ не к тому, что я думаю. А к тому, что думаешь ты. Завтра, 16:00, ботанический сад. Приди один. Изучи тему №4 в списке. Это не предложение.»
Сердце Карага бешено заколотилось. Он судорожно развернул смятый лист, нашёл тему №4. Там было написано: «Терапевтические аспекты вынужденного взаимодействия: может ли контролируемый конфликт привести к исцелению?»
Он откинулся на спинку кровати, закрыв глаза. Страх и то самое запретное, опасное любопытство снова схлестнулись в нём. Джеффри не просто играл. Он вёл его. Шаг за шагом. И теперь назначал встречу в ботаническом саду — месте уединённом, тихом, полном скрытых от глаз уголков.
Караг встал, подошёл к окну. Напротив, в окне старшекурсника, горел свет. Ему показалось, что на мгновение там мелькнула тень. Он резко дёрнул штору, отрезав себя от внешнего мира.
Он был в ловушке. Но это была странная ловушка, с кодовым замком, ключ от которого ему предлагали найти самостоятельно. И самая ужасная часть заключалась в том, что его пальцы уже невольно тянулись к этому замку, а ум лихорадочно перебирал возможные комбинации — знаки, слова, взгляды. Игра становилась личной. И он, против своей воли, уже делал следующий ход.
Дверь закрылась за Карагом с тихим, но окончательным щелчком. В коридоре повисла тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь далёкими голосами из других комнат. Холли, Брендон, Лу и Дориан стояли, словно вкопанные, глядя на деревянную панель, за которой их друг остался наедине со своими демонами.
Первой не выдержала Холли. Она резко развернулась и, не глядя на остальных, быстрыми шагами пошла прочь от двери. Её плечи были напряжены, кулаки сжаты. Брендон, обменявшись быстрым взглядом с Лу и Дорианом,те молча кивнули, понимая, бросился за ней.
— Холли, подожди!
Он догнал её у поворота коридора, ведущего к пожарному выходу — их негласному месту для приватных и трудных разговоров. Она резко толкнула дверь, и они вышли на маленькую, забетонированную площадку, залитую уже не тёплым, а холоднеющим вечерним светом. Воздух пахл пылью и одиночеством.
— Я больше не могу! — вырвалось у Холли прежде, чем Брендон успел что-то сказать. Она круто повернулась к нему, и в её широких, обычно таких живых глазах, плескалась настоящая, неконтролируемая паника. — Ты видел его? ТЫ ВИДЕЛ? Он выглядит так, будто его по кускам собрали и склеили не тем клеем! Он говорит про какие-то знаки, про книги, про взгляды... Он сходит с ума, Брендон! По-настоящему!
— Тише, — попытался успокоить её Брендон, но его собственный голос звучал натянуто. Он провел рукой по коротко стриженным волосам. — Он просто в стрессе. После Генри, после всего...
— Это не «просто стресс»! — Холли почти крикнула, её голос сорвался на высокой ноте. — Это что-то другое! И этот... этот Джеффри! Он как чёрная дыра. Стоит рядом — и всё перекашивает. В лесу он заступается, в библиотеке играет в безразличного стратега, а его волчица-подружка смотрит сквозь тебя, как через стекло! Что им всем нужно? Что они задумали?
Она заломила руки, словно пытаясь сдержать дрожь, которая исходила изнутри.
— Раньше всё было просто. Были задиры, были стычки, были драки. Понятно. А это... это как игра в шахматы на доске, которой мы не видим. И наши фигуры — живые. И Караг... — её голос снова дрогнул, — Караг у них уже как пешка. Или король, которого хотят поставить в безвыходное положение. Я это чувствую кожей!
Брендон молча слушал, и его обычная скептическая уверенность таяла с каждой секундой. Он видел то же самое. Поведение Джеффри было слишком... безупречным. Слишком расчётливым. От его холодной вежливости веяло такой же опасностью, как от открытой злобы.
— Он сказал, что Джеффри смотрел на его рукав, — тихо произнёс Брендон, глядя куда-то поверх головы Холли. — На то место, где у него повязка. Ты заметила, он её никому не показывает? Ни разу не закатал рукав сегодня.
— Ты думаешь, он... — Холли не договорила, но ужас в её глазах стал ещё глубже.
— Не знаю. Но Джеффри что-то знает. Или делает вид, что знает. И Караг ему верит. Или боится не верить. — Брендон тяжко вздохнул. — Мы ничего не понимаем, Холл. Ни черта. И это самое страшное. Мы как слепые котята на минном поле.
Холли закрыла глаза, делая глубокий, дрожащий вдох. Когда она открыла их, в них было уже не столько паники, сколько решимости, выкованной из того же страха.
— Мы не можем его оставить одного. Но и лезть с расспросами — только хуже сделаем. Он закроется окончательно.
— Значит, нужно действовать с другой стороны, — сказал Брендон, и в его голосе появился знакомый, цепкий оттенок аналитика. — Если мы не понимаем игру Джеффри, нужно её изучить. Незаметно. Наблюдать не только за Карагом, но и за ними. За всей их стаей.
— Шпионить? — Холли скептически подняла бровь.
— Защищаться, — поправил он. — Собирать информацию. Пока они что-то затевают с Карагом, мы можем попробовать найти их слабые места. Или хотя бы понять правила.
Они помолчали, обдумывая это. План был хлипким, почти отчаянным. Но это было лучше, чем просто стоять и смотреть.
— Пойдём к Лу, — предложила Холли, уже успокаиваясь. — И Дориан там, наверное. Нужно всех поставить в курс. И думать вместе.
Комната Лу была полной противоположностью стерильному пространству Джеффри или аскетичной клетке Карага. Здесь царил творческий, уютный хаос. На стенах — эскизы и наброски, акварельные пейзажи, приколотые к пробковым доскам. Повсюду стояли банки с кистями, тюбики краски, на диване валялись пёстрые пледы и подушки. Воздух пахл скипидаром, акрилом и ванильной свечой, которая горела на подоконнике, отбрасывая тёплые, прыгающие тени.
Лу сидела на полу, скрестив ноги, и что-то штриховала в большом скетчбуке. Дориан разместился в кресле-мешке, углубившись в какую-то научную статью на планшете. Они оба подняли головы, когда Брендон и Холли вошли без стука — их лица были достаточным объяснением.
— Ну? — спросила Лу, откладывая карандаш. Её взгляд сразу же стал профессионально-оценивающим, будто она пыталась прочесть историю на их лицах.
— Всё хуже, чем мы думали, — без предисловий начала Холли, плюхаясь на диван рядом с подушками. — Он совсем не в себе. Говорит про какие-то шифры, знаки, книги... Боится, что сходит с ума.
Брендон, прислонившись к дверному косяку, коротко и без прикрас пересказал их разговор с Карагом и свои наблюдения: дело витость Джеффри, взгляд на рукав, странную нейтральность Тиккани, общее ощущение незримой, но тотальной игры.
Когда он закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи.
— Паранойя, — первым нарушил молчание Дориан, поправляя свои хорошо уложенные волосы. — Классический симптом при посттравматическом стрессе после тяжёлого разрыва и социальной изоляции. Мозг, пытаясь восстановить контроль, начинает выстраивать сложные, но иллюзорные причинно-следственные связи. Книга о пумах могла быть случайно оставлена кем угодно. Взгляд на рукав — просто движение глаз. Вы всё правильно говорили, Холли.
— Но «просто движение глаз» не заставляет человека смотреть так, будто он видит твои рентгеновские снимки, — парировал Брендон. — Я видел, как Караг вздрогнул. Это был не параноидальный бред. Это была реакция на реальный, направленный удар.
— И Тиккани, — добавила Лу, её голос был тихим и задумчивым. — Она сегодня... пустая. Как кукла. Обычно в её взгляде всегда есть искра — насмешка, злость, интерес. А сегодня — ничего. Будто её отключили. Это неспроста.
Дориан вздохнул, снова поправляя свои волосы.
— Допустим, вы правы. Допустим, это не паранойя Карага, а целенаправленное... воздействие. Какой мотив? Месть за стычку в столовой? Слишком примитивно для такой сложной схемы. Социальный эксперимент? Возможно, но крайне неэтичный и рискованный для самих организаторов.
— А если мотив — сама игра? — неожиданно сказала Холли, сжимая в руках подушку. — А если им просто нравится чувствовать власть? Видеть, как сильный человек ломается не от кулаков, а от намёков и взглядов? Как коллекционеры бабочек, которые садят их на булавки. Караг для них — редкий экземпляр. Дикий, сильный, гордый. И они его... прикалывают.
От этой мысли по коже побежали мурашки. Картина была слишком правдоподобной и оттого чудовищной.
— Что мы можем сделать? — спросила Лу, глядя на каждого по очереди. — Мы не можем заставить его не ходить на встречи по проекту. Не можем открыто напасть на Джеффри и его стаю — это только усугубит всё и даст им козырь. Мы в осаде, но не видим стен.
— Наблюдение, — повторил Брендон свой тезис. — Мы делимся. Каждый из нас так или иначе сталкивается с ними. Лу, ты иногда пересекаешься с Бо из их компании, верно?
Лу кивнула, слегка покраснев при воспоминании о том разговоре в лесу.
— Попробуй аккуратно... поговорить. Не о Караге. О них. Об их динамике. Кто за кем стоит. Бо, кажется, менее... запрограммирован, чем остальные. Может, что-то просочится.
— Я попробую, — не очень уверенно согласилась Лу.
— Я буду следить за перемещениями, — сказал Брендон. — За кем, куда, с кем они ходят. Попробую найти паттерны.
— А я займусь информацией, — предложил Дориан. — Школьные архивы, прошлые инциденты с участием Джеффри, всё, что можно найти в открытом доступе. Если это система, у неё должны быть прецеденты.
— А я... — Холли выдохнула. — Я буду с Карагом. Не буду давить. Просто буду рядом. Буду стараться быть тем... якорем нормальности. Чтобы он помнил, что есть мир за пределами этой их игры. И если что... если ему станет совсем плохо, я буду первой, кто это увидит.
Они сидели в тёплом кругу света от свечи, но чувствовали, как вокруг сгущается холодная, невидимая стена. Они были не героями, а просто группой испуганных подростков, пытающихся защитить друга от угрозы, которую не могли ни понять, ни потрогать.
— Главное правило, — тихо сказал Брендон, — никакой паники. Никаких открытых действий. Мы — тень. Мы слушаем, смотрим, запоминаем. И делимся всем здесь. Каждый день. Даже если кажется, что это ерунда.
Все кивнули. Это был хлипкий план. План отчаяния. Но это был план. И это уже давало иллюзию контроля, хрупкую, но такую необходимую в этом новом, странном и пугающем мире, где их друг становился разменной монетой в чьей-то бесчеловечной игре. Игра началась и для них. Теперь им предстояло научиться в неё играть, не зная даже названий фигур.
!
Караг закрыл за собой дверь, и тишина комнаты, густая и тяжелая, обрушилась на него. Он медленно опустился на край кровати, пружины тихо вздохнули под ним. Он уставился в пустоту между стеною и шкафом, где копилась пыль, и пытался поймать хоть одну мысль, но они, как ртуть, ускользали. В этот момент в тишине завибрировал телефон.
Экран светился знакомым, но стершимся из памяти именем — «Анна». Он смотрел на него, будто на артефакт из другой жизни. Гудков было уже пять, когда он нажал «принять».
— Караг, дорогой, это мама, — прозвучал в трубке мягкий, немного озабоченный голос. — Как ты? Мы не звонили давно, не хотелось мешать в начале семестра.
— Всё нормально, — автоматически ответил Караг, его голос прозвучал глухо. Он смотрел сквозь стеклянное окно на темнеющее небо.
— Учишься? Питаешься нормально? — в голосе Анны звучала привычная, далёкая забота, словно она читала по списку.
— Да. Всё как всегда.
— Хорошо, хорошо... — на другом конце повисла неловкая пауза. Они никогда не умели разговаривать по-настоящему. — Ну, мы не будем отвлекать. Просто хотели узнать. Береги себя.
— Спасибо. Вы тоже.
Связь прервалась. Караг опустил телефон, чувствуя странную пустоту. Этот звонок не принёс тепла, лишь напомнил о том, что у него нет настоящего «дома». Он был островом, и даже те, кто когда-то взял его на буксир, теперь махали ему рукой с далёкого берега. Положив телефон на одеяло, Караг почувствовал странную пустоту — будто отзвучала песня на незнакомом языке. Ему нужно было движение, воздух.
Вечером, уже после ужина, в комнате стало невыносимо душно. Стены снова начали «дышать», давить. Караг натянул свою старую, поношенную серую толстовку с капюшоном, запустил в наушниках тяжёлый, монотонный пост-рок, который должен был заглушить внутренний шум, и вышел.
Было около девяти. В окнах корпусов горели жёлтые квадраты света, за которыми кипела чужая жизнь: кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто жил. Он шёл по пустынным дорожкам, погружённый в звуковую стену гитарных драйвов и ударных, стараясь раствориться в ритме, стать частью ночи, тенью.
И тут его взгляд, скользящий по краю тротуара, наткнулся на фигуру на скамейке у старого фонаря. Силуэт был узнаваем с первого взгляда. Гибкий, ловкий, с характерным наклоном головы. Генри.
Время остановилось. Музыка в наушниках превратилась в далёкий, бессмысленный гул. Весь воздух будто выкачали из лёгких. Караг замер, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот, а в горле встал колючий, сухой ком. Но самое жгучее, самое живое — это была боль. Не эмоциональная, а физическая. Буква «Г», вырезанная на его предплечье, будто проснулась. Она запульсировала глухой, настойчивой, почти злобной болью, как будто рана была не на коже, а на самой душе, и теперь кричала при виде своего создателя.
«Уйти. Сейчас же. Развернуться и уйти. Не смотреть. Он не существует.»
Инстинкт самосохранения кричал оглушительно. Но ноги, будто вкопанные, не слушались. А Генри в этот момент поднял голову. Свет фонаря упал на его лицо — те же острые скулы, тот же прямой нос, те же голубых, как небо после полудня, глаза. В них не было ни высокомерия, ни той ледяной отстранённости, что были при разрыве. Была... усталость? Задумчивость?
Их взгляды встретились. Генри не отвёл глаз. На его губах играла не улыбка, а что-то более мягкое, почти робкое. Он сделал лёгкий жест рукой с тлеющей сигаретой — «подойди».
Караг почувствовал, как внутри него что-то сломалось. Не сила, а сопротивление. Он медленно, будто сквозь плотную воду, сделал шаг, затем другой. Он подошёл, но не сел, стоя в двух метрах, как на краю пропасти.
— Привет, — сказал Генри. Его голос был тихим, без привычных острых ноток.
— Привет, — выдавил Караг, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.
Генри вздохнул, глядя на сигарету.
— Не ожидал тут тебя увидеть. Не помешаю?
Караг молча пожал плечами, всё ещё не в силах сформулировать мысль.
— Сигарету? — Генри протянул пачку.
— Я не курю, — быстро ответил Караг, и в его тоне прозвучало что-то от того старого, принципиального себя.
— Точно, совсем забыл, прости, — Генри убрал пачку, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искреннее смущение. Он отложил сигарету и потёр ладонь о колено. — Просто... думал тут один посидеть. А ты, как я посмотрю, тоже от мира сбежал.
Это было сказано так просто, так по-человечески, что Караг невольно опустился на противоположный конец скамейки. Дистанция между ними была в метр, но она казалась бездной.
— Да, — пробормотал он. — Отдохнуть от... всего.
Наступила тишина, но не та, тяжёлая и враждебная, что была в их последний разговор. А странная, неловкая, но живая.
— Слушай, Караг... — Генри начал, не глядя на него, наблюдая за клубами своего же дыма. — Я... я знаю, что ничего не исправить. Слова уже не имеют веса. Но я хотел просто... сказать. Без масок. Без этой дурацкой игры в крутого парня, которую я тут постоянно веду.
Караг сжался внутри, ожидая удара. Но удар не пришёл.
— Мне было страшно, — тихо сказал Генри. — Не перед тобой. Перед всем этим. Что скажут, что подумают, что будет. Я сгоряча, от страха, наговорил тебе той дикой ерунды. Про «клеймо», про «позор»... — он с силой выдохнул. — Это был не ты. Это был мой собственный страх, который я на тебя вывалил. Как последний трус.
Каждое слово падало в тишину, как камень в чёрную воду. Караг слушал, не веря своим ушам. Это был не тот Генри. Это был... тот самый мальчик, которого он полюбил. Уязвимый, настоящий, сбросивший броню.
— Зачем ты мне это говоришь сейчас? — спросил Караг, и его голос дрогнул.
— Потому что я соскучился, — просто ответил Генри, наконец посмотрев на него. В его голубых глазах не было лжи. Была усталая, грустная правда. — Соскучился по разговорам. По тому, как можно просто молчать и не чувствовать, что нужно что-то доказывать. Ты... ты всегда видел сквозь моё дерьмо. Даже когда я сам в нём тонул.
Сердце Карага сжалось так больно, что он чуть не вскрикнул. Это было то, чего он жаждал услышать тогда, в тот день в том углу. Признание. Извинение. Увиденная человечность.
— Я не могу это просто забыть, Генри, — прошептал Караг, чувствуя, как подступают предательские слёзы. — Ты разбил меня.
— Знаю, — кивнул Генри, и его лицо исказила гримаса настоящей боли. — И я буду это помнить каждый день. Я не прошу прощения. Я не имею на него права. Я просто... хотел, чтобы ты знал. Что тот урод, который тебе наговорил — это не я. Вернее, это я, но самый худший, самый трусливый кусок меня. А настоящему мне... настоящему просто не хватает тебя. Как друга. Как того, кто понимал.
Они просидели так ещё полчаса. Говорили о пустяках. О музыке, которую слушал Караг. О том, как Генри ненавидит новый курс поведение в особых ситуациях. Ни слова о Джеффри, о стаях, об играх. Это был разговор двух усталых, израненных людей, нашедших на минуту тихий островок перемирия в своей личной войне.
Наконец, Генри потянулся, и на его лице появилась лёгкая, облегчённая улыбка — та самая, редкая и настоящая, что сводила Карага с ума раньше.
— Спасибо, что выслушал. Серьёзно. Мне... это было нужно. Как глоток воздуха после долгого ныряния.
Он встал, на секунду задержался, затем неожиданно, легко и по-братски, хлопнул Карага по плечу.
— Береги себя, ладно? И... если захочешь когда-нибудь просто поболтать — ты знаешь, где меня найти. Без масок.
И он ушёл, растворившись в тени между фонарями, оставив за собой лишь слабый запах сигаретного дыма и неразрешимый хаос в душе Карага.
Караг остался сидеть. Он снял наушники. Тишина вечера обрушилась на него, но теперь она была другой. Он чувствовал пульсацию в ране, но боль стала приглушённой, сменившись онемевшим изумлением.
«Что это было? Искренность? Новая игра? Или он действительно... скучал?
Он назвал меня другом. Сказал, что я видел его настоящего. А я... а я ведь и правда видел. Я любил того, кто сидел сейчас рядом, а не того, что кричал про «клеймо».
Но он сломал меня. Он позволил тому трусу внутри взять верх и раздавить меня. Как после этого можно просто... говорить? Как можно сидеть и болтать о музыке, когда у меня на руке навсегда вырезана первая буква его имени?
Он попросил не прощения, а... понимания? Признал свою трусость. Это что, отменяет боль? Нет. Но... делает её другой. Менее бессмысленной?
Чёрт. Чёрт возьми. Я только начал хоть как-то приходить в себя. Начал разбираться с этой паутиной Джеффри. А теперь он... он возвращается. Не как враг. А как призрак прошлого, который сел рядом и сказал «мне тоже больно».
Что мне делать со всем этим? Кому верить? Себе? Своей боли? Или тому искреннему голосу, который звучал сейчас? Или это всё часть одной большой, чудовищной ловушки, где Джеффри дергает за одни нитки, а Генри — за другие?»
Вопросы кружились в голове, не находя ответов. Он снова надел наушники, включил тот же плейлист, но теперь музыка не заглушала, а лишь подчёркивала хаос внутри. Он просидел на скамейке ещё час, пока ночь не стала совсем чёрной и холодной, а окна в корпусах не начали гаснуть одно за другим.
Только когда озноб пробрал его до костей, он поднялся и медленно побрёл к своему общежитию. На пороге он обернулся, глядя на ту скамейку. Она была пуста. Но ощущение от разговора, смесь жгучей боли и странного, горького утешения, осталось с ним. Теперь в его личной войне было не два фронта, Джеффри и его собственная память о Генри, а три. И третий, самый коварный, был призраком того, что могло бы быть, явившимся в образе того, кто всё это разрушил. И этот призрак только что предложил перемирие. А Караг, к своему ужасу, обнаружил, что часть его отчаянно хочет в это перемирие поверить.
Караг запер дверь комнаты, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. В ушах все еще звенела тишина после музыки, а в груди бушевал хаос из обрывков фраз Генри, его улыбки и старой, ноющей боли. Ему нужно было говорить. Не держать это в себе, где все превращается в яд. И был только один человек, который знал всю подноготную этой истории, всю глубину его падения.
Он взял телефон. Большой палец замер над чатом с именем «Холли». Последнее сообщение было от вчерашнего вечера — мем про учебу. Он начал печатать, стирать, снова печатать.
Караг: Ты не спишь?
Ответ пришел почти мгновенно.
Холли: Нет. Что-то случилось?
Караг: Можно зайдешь? Если не уснула. Срочно.
Он не стал объяснять. Объяснять — значит снова переживать, а сил на это не было.
Минуты через три, а может, пять — время потеряло четкость — в дверь тихо постучали. Он открыл. В проеме, залитая желтым светом из коридора, стояла Холли. На ней были темные пижамные штаны с принтом пингвинов и просторная футболка. На плечи накинут мягкий клетчатый плед, а волосы были собраны в небрежный пучок. В ее карих глазах светилась тревога, но не паника — та самая, надежная, как скала, готовность слушать.
— Что за срочность? — тихо спросила она, переступая порог. — Ты в порядке?
Он закрыл дверь, жестом пригласил ее сесть. Она опустилась на его стул, а он снова устроился на кровати, спиной к стене, подтянув колени к груди. Словно пытаясь стать меньше, защититься.
— Я... я вышел прогуляться, — начал он, голос был глухим, отдавался где-то в горле. — После звонка от Анны. Просто надышаться, понять ничего не понимая.
Он закрыл глаза, снова видя ту аллею.
— Было тихо. Темно. Во всех окнах свет, как в аквариумах. Я шел, музыку слушал, пытался не думать. А потом... — он сделал паузу, сглотнув. — Потом я его увидел. На скамейке. Курил.
Холли не шелохнулась, лишь плотнее укуталась в плед, ее взгляд стал сосредоточенным, ловящим каждое слово.
— Сначала я просто замер. Будто землю из-под ног выдернули. А потом... — он непроизвольно схватился за левое предплечье, даже через толстовку чувствуя контуры шрама. — Потом эта чертова буква на руке... она загорелась. Не по-настоящему, но я чувствовал жар, боль такую... резкую. В горле все пересохло. Я думал: всё, он здесь, и сейчас всё начнется снова. Этот кошмар.
Он говорил теперь быстрее, слова вырывались наружу, горячие и неровные.
— Я хотел пройти мимо. Сделать вид, что не заметил. Я почти прошел. Но он... он позвал. Не так, как раньше. Не высокомерно. А тихо. «Караг». И в голосе было... усталость. Я сел. Он предложил сигарету. Я отказался, конечно. А он... он извинился. Сказал: «Точно, совсем забыл. Прости». И мы... мы просто разговаривали.
Караг посмотрел на Холли, ища в ее глазах понимания или осуждения, но увидел только глубокое внимание.
— Мы говорили о том, как здесь все носят маски. Как все боятся. Он говорил... он говорил так, как говорил тогда, в самом начале. Тот мальчик, Холл. Тот, в которого я... — голос его сорвался. — От этого у меня сердце так сжалось, что я думал, оно лопнет. Между тем, что он сделал, и тем, кто был сейчас... не было никакой связи. И он сказал... сказал, что ему давно не хватало поговорить с кем-то, кто видит его без этой маски крутого парня. Улыбнулся. По-старому. Похлопал по плечу и ушел.
Караг выдохнул, опустив голову на колени. Рассказав это, он будто выплеснул наружу хаос, но теперь внутри осталась только пустая, звенящая тишина.
— И я сидел там еще час. И ничего не понимаю. Вообще. Ни-че-го.
Молчание повисло в комнате, густое и тяжелое. Холли обняла свои колени, ее лицо было серьезным.
— Караг, — начала она осторожно, четко выговаривая слова. — Скажи честно. Ты что... хочешь его простить? После всего, что было? После того, как ты не спал ночами? После тех... состояний?
Он резко поднял голову. В ее глазах не было упрека, только боль за него и жесткая, неприкрытая правда. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — отмахнуться, согласиться, отрицать — но слова застряли. Он просто уставился в стену, взгляд его стал пустым и затуманенным. Простить? Само слово казалось инородным, невозможным. Как можно простить землетрясение? Оно просто было.
— Караг, послушай меня, — голос Холли стал мягче, но не потерял твердости. Она подвинулась ближе, к краю стула. — Ты сейчас уязвим. Ты один здесь, прошлое накрыло с головой, и он... он появился в тот момент, когда ты был слаб. И он показал тебе ту версию себя, от которой ты когда-то без ума был. Это... это опасно. Это не значит, что он изменился. Это значит, что он умеет быть таким, когда захочет. И помнишь, чем это закончилось в прошлый раз?
Он слушал, и ее слова, как холодная вода, постепенно гасили пожар смятения внутри. Они падали на раскаленные угли сомнений, вызывая шипение, но и принося облегчение. Логика, которую он сам отключил, возвращалась через нее.
— Наверное... наверное, ты права, — прошептал он, не в силах сказать больше. Но в тоне звучало не согласие, а усталая капитуляция перед очевидным.
Холли кивнула, но ее лицо не просветлело. Она смотрела на него так пристально, будто хотела разглядеть что-то сквозь кожу. Пальцы ее теребили край пледа.
— Караг... у меня есть вопрос. Очень личный. Мы с ребятами... мы все это время боялись спрашивать. Но я не могу больше молчать.
Он напрягся, предчувствуя.
— Твоя повязка. На предплечье. Ты никогда ее не снимаешь. Даже на тренировках. Что... что под ней?
Воздух вылетел из его легких разом. Весь мир сузился до биения крови в висках и ее взгляда, полного не страха, а мучительной готовности узнать правду. Его первой реакцией был ужас — ледяной, парализующий. Она осудит. Увидит уродство. Отвернется. Он потянул руку к себе, инстинктивно прикрывая ее другой ладонью.
— Мне... можно доверять, — сказала Холли так тихо, что это было почти неслышно. В ее глазах стояли не слезы, а что-то более сильное — решимость быть рядом, что бы ни увидела. — Мы же прошли через многое. Я — твой друг. Всегда.
Он смотрел на нее, на ее открытое, честное лицо, на пингвинов на пижаме, так нелепо противоречащих серьезности момента. И в этой нелепости была настоящая, неподдельная жизнь. Та, которую он чуть не разрушил. Доверие, которое она предлагала, было теплым и тяжелым, как тот самый плед.
Медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, он вытянул левую руку. Пальцы дрожали, когда он нашел конец тугой черной повязки из эластичного бинта. Он стал разматывать ее. Один слой. Другой. Третий.
Повязка соскользнула на колени.
Холли ахнула. Звук вышел приглушенным, перехваченным. Ее глаза, и без того большие, стали огромными, наполнившись ужасом, болью и... пониманием. Там, на внутренней стороне предплечья, от запястья почти до локтя, были линии. Неглубокие царапины, белесые полоски старых шрамов, и несколько более свежих, красных, будто бы они еще дышали. А среди них, грубо, почти с ненавистью выведенное, шрамованной кожей выделялась та самая буква — «Г».
— О, Боже... Караг... — ее голос оборвался. Она не отшатнулась. Наоборот. Ее рука, теплая и мягкая, легла поверх его здоровой правой руки, крепко сжала пальцы. — Так... это из-за него. Мы догадывались... но видеть...
Она сглотнула, и в ее глазах блеснули слезы, но она их смахнула резким движением, взяв себя в руки.
— Слушай меня. Это должно прекратиться. Сейчас. Ты больше никогда, слышишь, НИКОГДА не делаешь так. Это не выход. Это не нормально. Боль — она не там, на коже. Она внутри. И ее так не вырезать.
Он не мог отвести глаз от своей руки. Теперь, под ее взглядом, шрамы казались чужими, жалкими и страшными одновременно. Стыд накатил горячей волной.
— Я... я не знал, как еще...
— Знаю. Но теперь знаешь. Теперь есть мы. Есть я. Ты позвонишь, напишешь, прибежишь, будешь орать, что ненавидишь всех, но не возьмешь в руки лезвие. Обещай мне.
Ее голос был тихим, но в нем звучала сталь. Он посмотрел на их соединенные руки — ее, целую, и свою, искалеченную. И кивнул. Не словом, а всем существом. Глубоко, по-настоящему.
— Обещаю.
Они говорили после этого еще долго. До двух ночи. Не только о Генри и боли. О доме, о страхах перед будущим, о глупых воспоминаниях из детства, которые заставляли смеяться сквозь слезы. Холли была якорем, который не давал ему унестись в шторм собственных мыслей.
Когда наступила глубокая ночь, и разговоры стали тише и реже, Холли зевнула, потянулась.
— Мне пора. А тебе — спать.
Она встала, накинула плед, уже сбившийся на плечах. Подошла к двери, обернулась.
— Доброй ночи, Карага. Запри дверь.
— Доброй ночи, Холл. И... спасибо.
Она улыбнулась, усталой, но теплой улыбкой, и вышла, тихо прикрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в этом невероятном дне.
Караг остался один. Но тяжесть одиночества теперь была иной. Он медленно встал, собрал с пола черную повязку, посмотрел на нее, затем на свои шрамы. Не спеша, он пошел в душ. Горячая вода смыла с кожи холод ночи и остатки старого страха. Он не заматывал руку снова. Впервые за долгие недели он дал коже дышать, позволил шрамам быть видимыми — не как тайне, а как факту. Горькому, но принадлежащему ему.
Вытершись, он погасил свет и упал на кровать. Тело гудело от усталости, сознание медленно тонуло в пучине сна. Перед тем как окончательно отключиться, последней мыслью было не лицо Генри или о Джеффри, а теплая, крепкая хватка руки Холли на его. Обещание. И впервые за много ночей его сон был глубоким, без кошмаров, словно на дне бурного моря наступил временный, хрупкий штиль.