Глава 3
План Джеффри витал в воздухе, но для Карага это был просто ещё один день в крепости одиночества, стены которой были возведены задолго до стычки в столовой. Эти стены были толстыми, тёмными, и единственным ключом к потайной комнате за ними был Генри. Комната, полная запретного тепла и шепотов, которую теперь наглухо замуровали.
Генри был не просто популярным. Он был явлением. Стройный, с гибкостью рыси и взглядом карих глаз, в которых плескалась насмешка и интеллект. Он носил свою популярность как идеально сидящий пиджак — непринуждённо, но с осознанием каждой пуговицы. Девушки следили за ним взглядом, и он ловил эти взгляды, будто солнечные зайчики, с лёгким, снисходительным удовольствием. Но в Караге он разглядел не очередного поклонника, а территорию. Дикую, непокорённую, и оттого безумно притягательную для его аристократической натуры.
Их странный мир начался не с нежности, а с вторжения. В пустой, пропахшей потом и пылью раздевалке после урока превращений Генри, небрежно накидывая дорогую кофту с замком, остановил на Караге свой пронзительный взгляд.
«Что, пума, никогда не видел, как цивилизованные люди вытираются? — Голос его звучал как мед, намазанный на лезвие. — Или ты здесь только для того, чтобы раскидывать вещи и смущать одноклассников своим... монументальным присутствием?»
Караг, привыкший к подобным колкостям, лишь глубже втянул голову в плечи, промычав что-то невнятное. Но Генри не отстал. Он подошёл так близко, что Караг почувствовал лёгкий, горьковатый аромат его дорогого геля для душа.
«Знаешь, — Генри понизил голос до конфиденциального шёпота, от которого по спине Карага пробежал холодок, — мне всегда было интересно, что скрывается под этой маской свирепой пумы. Неужели только каменное молчание?»
Он ошибался. И Караг, сам того не желая, скоро это доказал. Их тайные встречи были для Генри высшей формой эстетического эксперимента. Держать такую силу на коротком поводке, быть единственным, кому этот, казалось бы, необузданный зверь позволяет прикоснуться к своей шершавой, уязвимой натуре — это было сильнее любых девичьих вздохов. Это было властью над самой природой.
Они гуляли там, где асфальт сменялся лесом, где не было ни души. Генри, сбросив маску совершенства, мог вдруг сорваться с места, раскинув руки:
«Догони меня, пума! Если сможешь, конечно!» — и он бежал, его смех разносился ветром. А Караг, с рёвом смеха, который звучал как далёкий гром, легко настигал его, подхватывал на руки и кружил, пока у того не захватывало дух.
«Пусти, идиот! Я — царь здешних лесов!» — задыхаясь от смеха, кричал Генри, вцепившись в его плечи.
«Царь? Ты — мой дерзкий котёнок, — огрызался Караг, и в эти моменты его голос терял всю свою грубость, становясь тёплым и бархатным. — И цари здесь — только мы вдвоём».
Они целовались в полумраке комнаты, пока сосед Энди за стенкой слушал громкую музыку. Это не были нежные ласки. Это было сражение. Генри нападал первым, зажав Карага между стеной и своим телом, его поцелуи были дерзкими, исследующими, полными вызова.
«Боишься? — выдыхал он ему в губы, его глаза в темноте сверкали, как у настоящей рыси. — Боишься, что я раскрою твою крутую оболочку?»
«Ты сам боишься, что я разобью твою хрустальную маску», — хрипел в ответ Караг, и тогда борьба превращалась в неистовую, тихую страсть, где они оба пытались найти друг в друге то, чего так не хватало им в мире - принятие.
Они спали в обнимку на узкой, скрипучей кровати Генри. Под барабанную дробь дождя по стеклу, в полной, доверительной темноте, Генри превращался в другого. Его изящное, всегда напряжённое тело расслаблялось, он прижимался спиной к груди Карага, ища тепла и защиты.
«Только не говори никому, что я могу вот так, — шептал он, и его голос звучал устало и по-детски. — Это наша тайна. Ты... ты моя самая большая и самая опасная тайна».
Караг молча обнимал его крепче, чувствуя, как под ладонью бьётся частое, рысье сердце. В такие моменты он знал — это и есть дом. Не место, а человек. Хрупкий, сложный, но его.
Но дом, построенный на тайне, всегда оказывается карточным.
Разрыв начался не со взрыва, а с ледяного тиканья.
Сообщения Генри стали короче, встречи — реже, отговорки — изобретательнее. «Занят». «Друзья». «Проект». Караг чувствовал, как почва уходит из-под ног. А потом, в школе, он увидел его. Генри прошёл по коридору в окружении своей блестящей компании, бросив на Карага быстрый, пустой взгляд, будто на знакомую мебель. Этот взгляд выжег в душе дыру.
Караг не выдержал. Он поймал его после уроков в том самом дальнем коридоре, где когда-то был первый страстный поцелуй. Прижал к стене не силой, а просто своим массивным телом, перекрыв путь к бегству.
«Генри. Что происходит?» — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой паники.
Генри взглянул на него. В его прекрасных карих глазах не было ни тепла, ни вызова. Лишь холодная, отполированная до блеска стена.
«Отойди, Караг. Ты привлекаешь внимание».
«К чёрту внимание! Ты не отвечаешь. Ты избегаешь меня. Мы же...» — голос Карага дал трещину.
«Мы? Какие «мы»? — Генри рассмеялся, и это был короткий, сухой, безрадостный звук. — Послушай, это было... интересным опытом. Экзотическим. Но всё имеет свой срок.»
Караг почувствовал, как всё внутри него замирает. «Опытом?» — прошептал он.
«Да. Опытом, — Генри выпрямился, отряхивая невидимую пылинку с рукава. Его речь стала отточенной, как заученный текст. — Но я не могу продолжать этот... компрометирующий контакт. Ты должен понимать. Моя репутация. Моё положение. А твоё... твоё клеймо — оно слишком заметное. Слишком опасное. Я не могу позволить себе ассоциироваться с чем-то, что все считают... ненормальным».
Каждое слово было ударом ножа. «Компрометирующий». «Клеймо». «Ненормальное». Караг отшатнулся, будто его физически оттолкнули. Воздух словно выкачали из лёгких.
«Так всё, что было... всё, что ты говорил... это ложь?» — он с трудом выдавил из себя.
«Это была иллюзия, — поправил его Генри, и в его тоне появилась раздражённая нетерпеливость. — Приятная, но неуместная. Забудь. И, ради бога, не устраивай сцен. Просто... исчезни.»
Он ловко выскользнул из ловушки, которую сам же когда-то создал, и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и каждый звук был похож на хлопанье двери. Двери той самой роскошной, запретной комнаты. Караг остался стоять, чувствуя, как стены его крепости, и без того ветхие, окончательно рушатся, засыпая обломками самое светлое, что у него было. Генри не просто ушёл. Он украл у Карага ощущение, что его кто-то может захотеть, не стыдясь. И оставил взамен только тишину, горькую, как пепел, и всепроникающий холод одиночества.
После разрыва с Генри мир для Карага не просто померк — он рассыпался в мелкий, едкий прах, который забивал лёгкие и резал глаза. Он полностью захлопнулся в своей комнате, как моллюск в повреждённой раковине. Дни сливались в одно серое пятно. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и чувствовал, как тишина внутри него гудит навязчивым, болезненным звоном. Слёз не было — сначала были, горькие и солёные потоки, а теперь осталась лишь сухая, выжженная пустыня. Он проклинал Генри шепотом, полным хриплой ярости, за каждый ласковый взгляд, оказавшийся ложью, за каждый шёпот «ты — моя тайна», обернувшийся трусостью. Но сквозь проклятия пробивалось самое горькое признание: он всё ещё любил его. Любил того мальчика с карими глазами, который существовал только в тёмных комнатах и на ночных полях, того, кто, вероятно, никогда и не был настоящим. Эти мысли сжимали его горло стальным обручем, и дышать становилось мучительно тяжело, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а тяжёлой, чёрной смолой.
Друзья видели катастрофу, но не могли подобрать кода к её двери. Караг превратился в призрака: на уроках он появлялся редко, сидел на последней парте, отстранённый и невидящий, а в столовую не заходил вовсе. На вопросы он отвечал односложным мычанием или просто проходил мимо, взгляд его был направлен куда-то сквозь людей, в какую-то внутреннюю бездну.
Холли, с её беличьей наблюдательностью, первой сложила пазл. На уроке, когда все смеялись над какой-то шуткой, она увидела его лицо. Взгляд Карага был пустым и влажным, будто он смотрел не на доску, а на экран внутри своего черепа, где прокручивался один и тот же болезненный фильм. Потом, случайно увидев, как он листал телефон, она заметила: живая, солнечная фотография Генри, которую Караг берег как зеницу ока, сменилась на глухой, беспросветный чёрный фон. Сердце у Холли упало. Они расстались. Всё встало на свои места: его побеги с уроков, исчезновения, этот потухший взгляд. Она помнила слова родителей: «Сердечную боль человек должен переварить сам, иначе рана не затянется». Поэтому она запретила остальным — Брендону, Дориану и другим — лезть к нему с расспросами. Но сидеть сложа руки она не могла.
Каждый день, после того как столовая пустела, она проделывала один и тот же ритуал. Брала пластиковый контейнер (сегодня — гречка с тушёнкой, которую он когда-то хвалил), пару яблок и бутылку воды. Подкрадывалась к его двери и ставила еду на пол, а затем стучала — два быстрых, лёгких удара — и быстро уходила в угол коридора, наблюдая из-за угла. Сначала дверь не открывалась часами. Потом, на третий день, она услышала скрип. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы могла проскользнуть крупная, бледная рука. Рука подобрала контейнер и так же бесшумно исчезла, как тень. Ни слова, ни взгляда. Это был их молчаливый диалог.
Так прошла неделя. Однажды вечером, когда Холли вновь поставила контейнер и уже приготовилась уйти, дверь открылась шире. В проёме стоял Караг. Он выглядел ужасно: глаза ввалились, лицо осунулось, а некогда могучее тело казалось как-то съёжившимся, будто его покинула внутренняя сила.
— Хватит, — его голос был тихим и скрипучим, словно не использовался днями. — Не надо больше.
Холли замерла, сжимая в руках пустую сумочку.
— Караг... Я просто...
— Я знаю, что ты просто, — он перебил её, но без злости. В его тоне была лишь усталая, бесконечная апатия. Он посмотрел на контейнер у своих ног. — Спасибо. Но... я не могу это есть. На вкус как пыль. Всё на вкус как пыль.
В его глазах, наконец-то увидевших её, Холли прочла такую глубокую, бездонную боль, что у неё перехватило дыхание.
— Ты... ты должен попробовать, — осторожно сказала она, делая крошечный шаг вперёд. — Хотя бы глоток воды. Ты стал тенью.
— Пусть буду тенью, — он горько усмехнулся, и это было страшнее, чем любые слёзы. — Тени не болят. А я... — он прижал кулак к груди, — я всё ещё чувствую, как тут всё разорвано на куски. Он ведь говорил, что я его «самое большое сокровище». А оказалось — «самый большой позор».
Холли почувствовала, как у неё закипают слёзы от ярости и жалости.
— Тогда он просто трус и идиот.
Ты не позор. Ты...
— Не надо, Холли, — он мягко остановил её. — Не нужно утешений. Они не работают. Просто... дай время. Я начинаю понимать. Моя ошибка была не в том, что я полюбил. А в том, что я поверил в сказку, которую он для меня сочинил. Я подпустил его слишком близко к тому, что нельзя показывать никому. Больше — никогда.
Он сказал это с такой ледяной, окончательной решимостью, что Холли поняла — это не просто слова. Это обет, выжженный в душе раскалённым железом. Караг медленно наклонился, поднял контейнер.
— И... спасибо за еду. За заботу. — Он встретился с ней взглядом, и в его зеленых глазах на миг мелькнул слабый, усталый отсвет чего-то, похожего на благодарность. — Но я справлюсь сам. Должен.
Он кивнул и закрыл дверь. Холли осталась стоять в тихом коридоре, понимая, что только что стала свидетелем не начала выздоровления, а рождения новой, ещё более крепкой и мрачной брони вокруг её друга.
На следующей неделе Караг стал понемногу возвращаться. Он снова появился на уроках, начал ходить в столовую, где молча, механически ковырял вилкой в тарелке. Он даже общался с друзьями — односложно, без прежнего грубоватого юмора, но общался. Однако в его движениях, во взгляде, скользившем по лицам, но не задерживающемся ни на ком, читалась одна и та же мысль, выученная наизусть в те долгие дни одиночества: «Никогда больше. Никто — ближе чем на вытянутую руку. Никто — в самое нутро. Доверие — это роскошь, а я отныне — аскет». Рана ещё кровоточила, но он уже начал строить вокруг неё неприступную крепость. Кирпич за кирпичом. Молчание за молчанием.