42 глава
"Надеюсь, ты простишь меня, Николай…" — пронеслось в голове Никки. Эта мысль, полная сожаления и нежности, стала последним штрихом к её решению. Перед ней стояла сложная, невероятно опасная задача, которая, возможно, стоила ей жизни. Но она не могла отступить. Сейчас она должна была вновь использовать свою способность "астральный двойник", отправляя его в тюрьму для одарённых, чтобы связаться с Дазаем. Ей нужно было любыми способами доставить Дазая в аэропорт, немедленно. Только он, со своей уникальной способностью, мог положить конец Достоевскому и его ужасающим планам. Время истекало, и Никки, собирая последние силы, готовилась к последнему, отчаянному рывку.
Только Никки собралась активировать свою способность, как внезапно почувствовала за спиной ледяное дыхание, нечеловеческое присутствие. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Она резко обернулась и увидела Амэгодзена, застывшего над ней в угрожающей позе. Его меч, сверкающий неземным светом, был направлен прямо на неё, готовый пронзить в любой момент. Расстояние между ними было ничтожно мало.
— Значит, ты и это продумал… — тихо прошептала Никки, её голос едва был слышен на фоне слов Достоевского, который всё так же спокойно беседовал с Ацуши, не обращая внимания на смертельную опасность, нависшую над Никки. В её глазах отразилось не столько удивление, сколько горькое осознание того, насколько всё было тщательно спланировано Достоевским. Каждая деталь, каждое движение, даже появление Амэгодзена в этот момент – всё было частью его хладнокровного плана.
Ацуши стоял, словно окаменев, и слушал Достоевского. Слова Демона, сложные и запутанные, проносились мимо, не оставляя в его голове ничего, кроме пустоты и ужаса. Он ничего не понимал, не мог осмыслить ту сложную картину мира, которую ему пытался представить Достоевский. Страх, холодный и липкий, сковал его тело. На лице Ацуши отражались паника и растерянность. Он не знал, что ему делать, как реагировать на эту чудовищную информацию, на эту невероятную реальность. В голове эхом отдавались слова директора Фукудзавы, настойчивое предупреждение не вступать в бой с Богоподным, не пытаться противостоять силе, превосходящей человеческое понимание. Этот совет теперь казался единственным оазисом здравого смысла в бушующем море хаоса и ужаса.
— А теперь, так как я выполнил свою миссию, перехитрив Дазая, обманув весь мир, заполучив богоподного человека и великий приказ… имею полное право отправиться домой и окунуться в глубокий сон. Ты… не хочешь пойти вместе со мной? — спросил Фёдор, подходя к Ацуши и нежно, почти ласково, кладя руку ему на щеку. Его голос оставался монотонным, спокойным, лишённым каких-либо эмоций, как будто он предлагал чашечку чая, а не вечное путешествие в неизвестность.
— Чего?! — выдохнул Ацуши, глаза широко распахнулись от удивления и непонимания. Он не мог уложить в голове слова Достоевского.
— Понимаешь ли, мы с Дазаем не могли сойтись во взглядах. А Никки я даже предлагать не стал, так как она сразу откажется от моего предложения. Остаёшься только ты. Единственный человек, с которым можно договориться. Тот, кто является «закладкой», — пояснил Фёдор, его взгляд был холоден и проницателен.
— Да кто вообще пойдёт с тобой куда-либо?! — прошипел Ацуши, стиснув зубы от ярости. В его голосе звучало отвращение, страх и непонимание. Предложение Достоевского вызывало у него лишь негодование и отторжение.
На лице Фёдора расцвела медленная, хищная улыбка, а его фиолетовые глаза, словно узкие щели, сузились ещё больше. Он не скрывал своего удовлетворения. Ожидаемый ответ.
— Ожидаемо, — прошептал Фёдор, его голос был полон скрытого удовлетворения. — Тогда давай сделаем так: если ты согласишься, я позволю тебе воспользоваться последней страницей книги и вернуть детективное агентство, каждого из них. — Он сделал паузу, позволяя словам повисеть в воздухе, словно приговор. — Это одноразовое предложение. Как поступить? Я дам тебе подумать над этим вопросом пять минут.
Ацуши не колебался ни секунды. Решение созрело в его сердце мгновенно, перевесив все сомнения и страхи. Он не стал ждать отведённых пять минут.
— Я согласен! — вырвалось у него, голос сорвался, глаза тут же наполнились слезами. Он был готов на всё, на любую цену, на любую жертву, лишь бы вернуть своих друзей и коллег. — Я готов заключить сделку, лишь бы спасти их всех!
Лицо Достоевского резко изменилось. Серьёзность и холодность мгновенно сменили прежнюю улыбку, сменившись ледяной, презрительной ухмылкой. Следы искусственности исчезли, оставив лишь безразличие и жестокость.
— Так быстро? Замечательно, — прошипел он, доставая из внутреннего кармана чистую, пустую страницу. С холодным спокойствием он протянул её Ацуши. — Вот… возьми же…
Рука Ацуши, торопливо и жадно тянувшаяся к странице, к надежде на спасение друзей, внезапно застыла. За его спиной, словно призрак, возникло богоподное существо. Быстро, точно и смертельно, оно вонзило руку в тело Ацуши.
— Ха-ха… боже. Ты так и не понял? — с ехидной усмешкой произнёс Фёдор, склонившись над падающим к его ногам Ацуши. — Твоя изюминка — это «закладка». Больше ты меня никак и нисколько не интересуешь, — сказал он, глядя сверху вниз на Ацуши, на его израненное, безжизненное тело. В глазах Фёдора не было ничего, кроме пустоты и холодного расчёта.
Ацуши, с невероятным усилием воли, схватил Фёдора за ногу, пальцы впились в ткань его брюк. Его тело тряслось от отчаяния, лицо исказила гримаса боли и мольбы. Он висел на ноге Достоевского, словно утопающий за соломинку, и, задыхаясь от боли и отчаяния, выдавил из себя слова, полные отчаянной надежды:
— Умоляю! Не важно, что со мной будет! Я готов отдать свою жизнь, взамен прошу, спаси их жизни!
Фёдор, казалось, не почувствовал ни малейшего напряжения от хватки Ацуши. Он посмотрел вниз, на Ацуши, безэмоционально, холодно, с таким отстранённым взглядом, словно смотрел на насекомое, ползающее у его ног. В его глазах не было ни сочувствия, ни капли человечности. Лишь презрение и абсолютное равнодушие. Его губы скривились в отвращении, минимальное выражение лица, которое только подчеркивало его полное безразличие к мольбам Ацуши. Это был взгляд палача, спокойно наблюдающего за агонией своей жертвы.
***
Фёдор всегда был один. С самого детства, насколько он себя помнил. Единственный случай, когда кто-то пытался нарушить его одиночество, был, когда Никки попросила его написать поздравление Николаю с днем рождения. Тогда Фёдор ответил, что всегда был одинок, что его никогда никто не поздравлял, и поэтому он попросту не знает, как это делается. У него не было опыта, не было слов, подходящих для этого.
Одиночество стало для Достоевского естественным состоянием, привычной средой обитания. Оно не тревожило его, не вызывало боли. Оно просто *было*.
Сейчас, наблюдая за Ацуши, за его агонией и страхом, Фёдор увидел, как рухнул последний оплот в душе парня – его страх остаться одному. И в этот момент равнодушие Фёдора переросло в полное разочарование. Он хотел от Ацуши того же, чего ожидал от Сигмы – стойкости, хладнокровия, способности контролировать свои эмоции даже перед лицом смерти. Но Ацуши, подобно Никки, оказался слаб.
Фёдор испытывал отвращение к этой слабости, к этому паническому страху одиночества, который он видел и в Никки. Достаточно было намекнуть ей о возможности смерти Гоголя, чтобы она потеряла контроль, бросившись на него безрассудно, потеряв всякую логику и расчет.
В то время как сам Фёдор всегда был один. Все его победы и поражения, все его решения и действия, все его взлёты и падения – он переживал их в полном одиночестве. Никто не радовался вместе с ним, никто не поддерживал его. Он привык к этому.
Он всегда повторял себе: «Я к этому привык. Это нормально». Но где-то глубоко внутри, под слоем равнодушия и расчёта, тлела обида, глубокая и застарелая, как старый шрам, скрытый под одеждой, – обида на мир, который оставил его одного...
________________________
Всех с наступающим новым годом, ну или наступившим уже. Делитесь своими впечатлениями поподу главы. Всех обнимаю ♥️