43 глава
В каждом, кто сознательно отгораживается от мира, возводя вокруг себя стены одиночества, таится зерно преступности. Человек, погруженный в мир грёз, неизбежно противопоставляет себя миру реальному, миру живых. Он отказывается принимать на себя ответственность, отведённую ему в этом мире, он отвергает законы и устои общества. Он отталкивает ближнего, превращая его в призрачную фигуру, затерянную в бескрайних просторах собственного воображения. Эта дистанция, эта бесконечность между ним и другими людьми становится бездной, разделяющей его с человечеством, превращая его в изгоя, в одинокого странника, бредущего по краю пропасти.
***
— Как невежливо! — процедил Фёдор с презрительной гримасой, брезгливо пнув Ацуши, который в отчаянии продолжал цепляться за его ногу. — Только лишь своей звериной особенностью этот благородный, и одновременно отвратительный, тигр и хорош… — добавил он с издевательской усмешкой, словно оценивая бесполезную игрушку.
Ацуши, ошеломлённый таким отношением, поднял на Достоевского недоумённый взгляд. Слова Федора казались ему бессмысленным набором звуков.
— О чём ты говоришь? — растерянно пробормотал он. — Прошу! Я сделаю всё, что угодно! — в его голосе снова зазвучали отчаянные нотки мольбы. Он был готов на всё, лишь бы остаться в живых.
— Я передумал, — холодно произнёс Фёдор, активируя светящуюся печать на своей ладони. Это был безмолвный приказ Амэгодзену. Богочеловек, словно марионетка, повинующаяся воле кукловода, тут же схватил Ацуши за голову и рывком поднял его в воздух. — Твоей головы более чем достаточно, чтобы выполнить роль и «закладки», и моего спутника, — продолжил Фёдор, в его голосе не было ни капли сочувствия. — Оторви же её, — отдал он последний приказ Богочеловеку, и в этом ледяном тоне прозвучало окончательное, бесповоротное решение.
Амэгодзен, безжалостная машина для убийств, беспрекословно выполнил приказ Достоевского. Его стальные пальцы сжали голову Ацуши, сдавливая горло. Раздался душераздирающий крик боли, полный отчаяния и ужаса.
Этот крик отозвался ледяным эхом в сердце Никки. Все внутри нее сжалось от невыносимой боли. Превозмогая слабость, она, стиснув зубы, поднялась на ноги. Тело не слушалось, колени подгибались, но она упрямо стояла, цепляясь за последнюю искру надежды.
— Умру хотя бы достойно, — прошептала она себе под нос, решимость сверкнула в ее глазах.
Она уже готовилась призвать своего астрального двойника, зная, что это ее последний бой, но внезапно все изменилось. В мгновение ока что-то, или кто-то, невидимой молнией рассекло руку Богочеловека. Хватка ослабла, и Ацуши, безвольно обмякнув, рухнул на землю. Никки резко перевела взгляд и увидела Акутагаву, словно призрак, возникшего из ниоткуда.
В следующее мгновение разразилась свирепая схватка между Богочеловеком и Акутагавой. Воздух наполнился звоном стали и вихрем смертоносных атак.
Никки, оторвав взгляд от схватки, невольно посмотрела на Федора и с беспокойством отметила произошедшую с ним перемену. Достоевский всегда излучал ледяное спокойствие, его взгляд был острым и проницательным, как клинок. Но сейчас эта острота словно притупилась, затянулась странной, мутной пеленой. Фиолетовые глаза, обычно холодные и бездонные, как ночное небо, хотя и сохраняли свою непроницаемость, казались затуманенными, словно за ними скрывалась непостижимая глубина. В них читалось что-то нездоровое, пугающее.
Он не просто наблюдал за происходящим хаосом, он словно наслаждался им, смакуя каждый крик боли, каждый вздох отчаяния. Уголки его губ едва заметно подрагивали, словно он внутренне упивался страданиями других. Он был словно в тумане, отрешенный от реальности, потерянный в лабиринтах своих извращенных идеалов.
Именно в этом заключался главный, чудовищный парадокс личности Достоевского. Он действительно любил человечество, искренне верил, что все его действия, какими бы жестокими они ни были, направлены во благо, на создание лучшего мира. Но цена этого "блага" была ужасающей. Ради своих идеалов он сеял разрушение и смерть, принося неисчислимые страдания.
Это противоречие между любовью к человечеству и жестокостью методов, разрывало его изнутри, словно невидимые тиски сжимали его душу. Он медленно, но верно сходил с ума, поглощаемый собственной извращенной философией. И Никки, глядя на него, с ужасом подумала, что, возможно, он уже давно переступил ту тонкую грань, за которой лежит безумие.
Мысль о том, что Федор Достоевский не просто садист, наслаждающийся чужими страданиями, а холодный, расчетливый манипулятор, чьи действия продиктованы исключительно стремлением к достижению собственных целей, пронзила Никки ледяным ужасом. Она вдруг осознала, что все происходящее – не импульсивные вспышки жестокости, а тщательно спланированные шаги, ведущие к какой-то непостижимой, пугающей цели.
Ее поразило не столько само зло, сколько хладнокровие и методичность, с которой Федор воплощал свои планы в жизнь. Он словно играл в шахматы, где фигурами были живые люди, их судьбы, их жизни. И эта игра велась без малейшего колебания, без тени сомнения.
Осознание этого факта вызвало у Никки не просто страх, а глубокий, первобытный ужас. Представить себе, что человек способен на такое бездучное манипулирование, было невыносимо. Мурашки, пробежавшие по ее коже, были физическим проявлением этого ужаса, инстинктивной реакцией на столкновение с чем-то холодным, чуждым и непостижимо жестоким. Это был страх не перед безумцем, а перед хищником, хладнокровно преследующим свою добычу...
________________
Глава не большая, но это разминка, так как долго ничего не приходило в голову. Следующая глава будет больше и скорее всего последняя (или предпоследняя, но это как получится)