44 глава
Пока Никки была погружена в размышления, пытаясь осмыслить пугающую личность Достоевского, к ней подбежал Ацуши, его голос, полный тревоги, вырвал ее из мрачных раздумий.
- Никки-сан, вы в порядке? - спросил он, вглядываясь в ее лицо.
- А? Сойдёт... Со мной всё нормально, - пробормотала девушка, пытаясь изобразить беззаботность.
Однако, это была явная ложь. Никки находилась на грани физического и эмоционального истощения, и это не могло укрыться от внимательного взгляда. Бледность, дрожь в руках, потухший взгляд - все выдавало ее истинное состояние. Ацуши, видя сквозь фальшивое спокойствие, не поверил ее словам. Беспокойство в его глазах только усилилось.
- Неужели Акутагава обрел истинную силу? - прошептал Ацуши, наблюдая, как Акутагава и Амэгодзен, словно два хищника, сплетаются в смертоносном танце. Искры от их ударов, отражаясь друг от друга, создавали призрачную стену света, мерцающую завесу из чистой энергии.
Внезапно тишину разрезал шорох шагов. Никки обернулась и увидела Федора, неторопливо приближающегося к ним.
- Позвольте рассказать вам одну притчу, - произнес он голосом, спокойным, как гладь озера перед бурей. - Представьте себе одаренного, способного создать абсолютный барьер, отражающий любую атаку. Но он - пленник низшего, двухмерного мира, мира, плоского, как лист бумаги. Вопрос: смогут ли существа из трехмерного мира пробить его защиту?
Федор выдержал паузу, наслаждаясь эффектом своих слов, и продолжил, искривив губы в холодной, злобной усмешке:
- Ответ, разумеется, очевиден. Проще простого. Достаточно пронзить его бумажный мир острием ножа. Ведь в его плоском мире нет понятия «толщины», третьего измерения. Удар из высшего измерения - невидимый, непостижимый. Он увидит лезвие лишь в момент проникновения, шанса уклониться нет. Атаки из высших измерений - абсолютны. Прямо, как сейчас...
С этими словами Федор едва заметным движением сжал печать, управляющую Амэгодзеном. Никки, будто предчувствуя неладное, метнулась к Акутагаве. Достоевский проводил ее взглядом, полным ледяного злорадства.
- Акутагава, осторожно! - отчаянно крикнула Никки.
Но было слишком поздно. Из ниоткуда возникла рука Амэгодзена и пронзила ее насквозь. В глазах девушки застыл немой ужас.
Крик Никки заставил Акутагаву рефлекторно дернуться. Этого хватило, чтобы избежать смертельного удара, но не спасло от ранения. Мгновение спустя рука Амэгодзена пронзила и его, пригвоздив к асфальту.
- Миновав измерение, он атаковал их прямо в тело. Теперь ты понимаешь? Полное безрассудство - бороться с существами из высших измерений, - с оттенком превосходства в голосе произнес Федор, обращаясь к Ацуши. Демонстрация силы Амэгодзена была лишь частью его жестокой игры.
Федор, двигаясь с кошачьей грацией, неспешно прошел мимо Ацуши. Его взгляд был устремлен на Никки, распростертую на асфальте, цепляющуюся за последние нити жизни. Остановившись возле нее, Достоевский присел, в его глазах читалось ледяное безразличие.
- Видишь, к чему приводит твое благородное стремление спасать всех и каждого? - произнес он с издевательской мягкостью в голосе. - У меня есть к тебе вопрос, Никки. Ты знаешь, кто убил твоих родителей? Скучаешь по ним? Я могу помочь тебе найти убийцу, чтобы ты смогла отомстить. Более того, с помощью страницы я могу вернуть их к жизни. Что скажешь на это предложение?
Никки, превозмогая боль, с трудом подняла взгляд на Достоевского.
- Нет... Кто умер, тот ушел. Вернуть умерших - значит перекрыть дорогу живым. Новым поколениям будет некуда ступить, если прошлое будет вечно цепляться за настоящее, - прошептала она, каждое слово давалось ей с невероятным трудом. - Что касается мести... Совершая месть, человек опускается до уровня своего врага. Прощая - он возвышается над ним. Убийца моих родителей сам найдет свою расплату, если уже не нашел.
- Пока ты жива, у тебя есть шанс передумать. Ты можешь сделать свою жизнь счастливой, - произнес Федор, голос его звучал обманчиво мягко.
На самом деле, это была лишь тонкая игра, попытка запутать Никки, посеять в ее ослабленном сознании зерна сомнения. Его истинные намерения были куда более мрачными. Федор задумал грандиозное и ужасающее действо - мировую войну, которая уничтожит всех эсперов. Он планировал натравить обычных людей на одаренных, разжечь пламя ненависти и страха, которое поглотит весь мир. Ключом к этому апокалиптическому сценарию служила заветная страница, уже находящаяся в его руках. Стоило лишь написать на ней свою волю, и план воплотится в реальность. Предложение, сделанное Никки, было лишь тестом, способом прощупать ее реакцию, и ее ответ полностью оправдал его ожидания.
- Буду безмерно счастлива, если заберу тебя с собой в могилу, - прохрипела Никки, из последних сил цепляясь за жизнь.
Холодная, безжалостная улыбка растянула губы Федора. Он поднялся на ноги, не удостоив ее ответа. Слова были излишни. Он получил то, что хотел - подтверждение ее непоколебимости, ее готовности умереть, но не предать свои идеалы, пожертвовать своей жизнью ради других. Это лишь укрепило его в собственных жестоких намерениях.
- Что ж, - протянул Федор, лениво потягиваясь, - битва, конечно, в самом разгаре, но, боюсь, я вынужден откланяться. Иначе рискую опоздать на рейс. Честно говоря, мне совершенно безразлично, выживете вы или нет. Мне нет до этого никакого дела.
С этими словами он развернулся и неспешно стал удаляться, оставляя за собой поле боя и умирающую Никки и Акутагаву с Ацуши. В его походке чувствовалась абсолютная уверенность и полное равнодушие к судьбам тех, кого он оставил позади.
Никки лежала неподвижно, погруженная в растекающуюся вокруг нее лужу собственной крови. Ее взгляд потускнел, жизнь покидала ее. Перед затуманившимся взором возник образ Николая - человека, которого она любила и будет любить даже после смерти. С последним, едва слышным вздохом, Никки ушла из этого мира, унося с собой свою любовь и несломленный дух...
- Тогда позволь задать вопрос иначе, Демон Севера, - раздался голос директора Фукудзавы. Он приближался, держа в руке свою катану, готовый к бою. - Интересно ли тебе будет узнать, выживу ли я?
Федор остановился, медленно повернувшись к приближающемуся директору ВДА. Холодный, безэмоциональный взгляд его глаз встретился со взглядом Фукудзавы.
- Нет, - ответил Достоевский, на его лице расцвела злобная, безразличная и ледяная улыбка. - Не сказал бы, что это меня заинтересует.
Тяжелая, полная немой угрозы тишина повисла между Фукудзавой и Достоевским. Они стояли напротив друг друга, словно два хищника, готовых к смертельной схватке. Воздух между ними гудел от невысказанных слов, от накопившегося за долгие годы противостояния напряжения. Взгляд директора Вооружённого Детективного Агентства невольно скользнул к фигуре Амэгодзена - прежде близкого друга, теперь же марионетки в руках Достоевского. Образ искалеченной, использованной мечты друга, приводил Фукудзаву в ярость.
- Генъечиро... Ты украл его мечту, - прошипел Фукудзава, слова были выдавлены сквозь стиснутые зубы, в них слышалась не только боль, но и глубокое разочарование.
Достоевский ответил усмешкой, холодной и презрительной. Взгляд его был полон цинизма, лишенного всякой сентиментальности.
- Украл мечту? Абсурд, - протянул он, голос его звучал как ледяной шепот. - Его мечта была обречена с самого начала. Безнадежна.
- Что? - Фукудзава не мог поверить своим ушам. Он знал Фукучи, знал его стремления к миру, к гармонии...
Федор, неторопливо, как хирург, разрезающий плоть, начал свою разъясняющую речь. Он раскладывал перед Фукудзавой картину безнадежности мечты Фукучи, показывая, как стремление к идеальному миру становится саморазрушительным. Он разложил по косточкам противоречия между действиями Фукучи и его идеалами. Человечество, по словам Достоевского, слишком изменчиво, слишком непредсказуемо для воплощения такой утопии. Любые попытки насильственного навязывания мира приведут к обратному результату - к хаосу и войне.
Достоевский перешел к главному пункту своей аргументации - к основному недостатку как Фукудзавы, так и Фукучи. Это была слепая вера в абсолютное добро, в непоколебимую добродетель. Конечно, эти понятия прекрасны, но только пока остаются абстрактными идеалами. В реальности же, попытка единолично воплотить эти идеалы в жизнь обречена на провал. Мир во всем мире, достигаемый диктатурой добродетели, - это утопия, призрачная мечта, не имеющая ничего общего с реальностью. Люди предпочитают естественный ход вещей, а не навязанную сверху нравственность. Любая попытка установить мировую федерацию, пусть даже с самыми благородными целями, будет воспринята как диктатура, как подавление свободы, что неизбежно приведёт к бунту и разрушению. И в этом, по мнению Федора, заключалась трагическая безнадежность мечты Фукучи.
- Возможно, ты и прав, - признал Фукудзава, но его голос звучал напряженно, в нем слышалась сдерживаемая ярость. - Но ты умалчиваешь о недостатках плана Генъечиро по объединению человечества. Ты знал, что мир никогда не настанет, и тем не менее, держал его в неведении, манипулируя его надеждами. Настоящее зло - это ты!
Достоевский выслушал его обвинения спокойно, без тени эмоций. Его реакция была настолько невозмутимой, что это лишь усиливало впечатление опасности, исходящей от него.
- Не говори так, - ответил Федор, его голос был ровным и низким, как гул приближающегося землетрясения. - Я - наследник Фукучи-сана. Продолжение его мечты. И апостол истинного и вечного покоя.
Фукудзава невольно отшатнулся. Слова Достоевского прозвучали как кощунство. Как мог этот человек, этот разрушитель, говорить о мире и покое?
- Ты... миротворец? - спросил Фукудзава, голос его был полон недоверия, в нем сквозило отчаяние. - Каким образом ты... Какими средствами ты собираешься достичь этого?
На лице Федора медленно расползлась холодная, безжалостная улыбка. Она была лишена всякого намека на теплоту или сочувствие - это была улыбка человека, для которого человеческая жизнь не представляла никакой ценности.
- Я собираюсь начать мировую войну, - произнес Достоевский, его голос звучал словно приговор. - Только через абсолютное разрушение, через уничтожение всего старого, можно построить новый, совершенный мир. Мир, свободный от противоречий и лжи. Мир, где царит вечный покой... мой покой. И самое главное мир без эсперов.
- Как жаль, что у тебя этого не получится, Демон Фёдор, - раздался спокойный, но полный уверенности голос за спиной Достоевского. Слова прозвучали как ледяной укол, внезапно прервав его победоносную речь. Федор замер, не ожидая подобного поворота событий. Холодная уверенность, которая обычно царила в его взгляде, сменилась на мгновение замешательством. Он медленно, с контролируемой грацией, повернулся, ощущая, как ледяная волна удивления проносится по спине.
Перед ним стоял Дазай, фигура его, казалось, излучала незримое напряжение. В его руке был зажат пистолет, направленный на Федора.
- Как...? - начал было Достоевский, но Дазай опередил его, прерывая вопросительную интонацию. Его голос был спокоен, почти безмятежен, однако скрытая за этой маской угроза была очевидна.
- Как я добрался так быстро? - Дазай усмехнулся, безмятежность его выражения лица резко контрастировала с опасностью ситуации. - Без помощи Гоголя не обошлось. Жаль только, что немного опоздал, - он покачал головой, - так бы удалось предотвратить смерть Никки. - Кстати, - добавил он, словно это было всего лишь незначительным дополнением к разговору, - благодаря ей Гоголь и помог нам с Чуей вернуться.
В тот же миг за спиной Дазая возникла фигура Амэгодзена, его меч, сверкающий в тусклом свете, смертоносной дугой опустился к голове шатена. Однако Дазай даже не пошевелился. Он не уклонился. Он просто стоял, будто не замечая надвигающейся опасности. Причина такого спокойствия стала очевидна мгновение спустя. Амэгодзен застыл на месте, не в силах совершить и малейшего движения. Его сковала невидимая сила. За спиной Амэгодзена, неторопливо, с грациозностью хищника, приближался Чуя.
- Дазай, давай уже прикончим его и покончим с этим, - рявкнул Чуя, его голос, обычно мелодичный и насмешливый, сейчас был наполнен нетерпеливой яростью. Он был измотан, измучен, и желание побыстрее завершить этот кошмар было почти физически ощутимым. Каждое мгновение затягивалось, как вечность. Однако Дазай, казалось, не слышал его.
- Теперь это точно конец, - проговорил Дазай, голос его был тих, почти шёпот, но в этом шёпоте чувствовалась неоспоримая уверенность. - Достаточно будет одного выстрела, чтобы убить тебя и положить конец всему, что ты успел натворить.
Разряженный выстрел прорезал тишину, звук был резким, пронзительным, словно разрыв ткани реальности. Пуля, выпущенная Дазаем с ледяным спокойствием, точно попала в висок Федора. Тело Достоевского безвольно обмякло, упав на землю с глухим стуком. Смерть наступила мгновенно, без мучений. В тот же миг Амэгодзен, лишенный контроля своего хозяина, исчез, словно растворившись в воздухе.
Его взгляд был прикован к лежащему Достоевскому, словно он изучал сложную головоломку, а не бездыханное тело. Его лицо, обычно скрывавшее истинные эмоции за маской безразличия, сейчас было нечитаемо. Было лишь что-то похожее на холодное удовлетворение.
- Дазай, а как же остальные члены агентства? Они... - Ацуши, его голос дрожал, слова срывались с губ с трудом, он был потрясен до глубины души. Не только смертью Достоевского, но и тем, как легко и быстро это произошло.
Дазай, словно не замечая дрожи в голосе Ацуши, серьёзно кивнул, его глаза, темные и глубокие, словно бездонные колодцы, остановились на чём-то за спиной. Он медленно, не спеша, вытащил из-под плаща Достоевского сложенную вчетверо старинную страницу, пергамент цвета выгоревшего золота.
- Они вернутся к жизни, к тому же, страница у нас, - проговорил Дазай, его голос был твёрд и спокоен, но в нём слышалась и скрытая усталость. Он держал страницу как нечто бесценное, как ключ к жизни и надежде, - ключ, который обещал возвращение к нормальной жизни, к свету после долгой ночи.
***
Три дня спустя мир, сотрясаемый недавней битвой, постепенно возвращался к хрупкому спокойствию. В воздухе еще витала напряженность, но острая боль утраты начала тускнеть, сменяясь усталостью и постепенным привыканием к новой реальности. Члены Вооруженного Детективного Агентства, чьи жизни были поглощены силой Богочеловека, возвратились. Один за другим, они появлялись, выходя из небытия, словно призраки, вернувшиеся из загробного мира. Их возвращение было чудом, подтверждающим невероятную силу страницы, Которую Дазай забрал у Достоевского. Жизнь возвращалась в агентство, заполняя пустоту, образовавшуюся после грозных событий. Но была одна невосполнимая пустота, одна неизлечимая рана. Одна утрата, неподвластная даже чуду возвращения.
Никки... Ее не было среди вернувшихся. Она не была официальным членом Агентства, ее принадлежность к нему была неформальной, неофициальной, незакрепленной бумагами и печатью. Она была другом, союзником, помощницей, но не более того. И именно этот неформальный статус превращал ее смерть в нечто еще более болезненное, еще более невосполнимое. Ее гибель стала молчаливым укором, напоминая о хрупкости жизни, о грани между теми, кто защищен, и теми, кто остается вне сферы защиты.
Похороны Никки Куроки состоялись на следующий день после трагических событий. Небо над кладбищем было серое, словно отражая общее настроение. Дождь, начавшийся незадолго до церемонии, превратил землю в вязкую грязь, но это не остановило тех, кто пришёл проститься с девушкой. Все, кто знал Куроки, кто хоть раз пересекался с ней на своём пути, кто хоть раз чувствовал тепло её улыбки или ценил её помощь - все они собрались здесь, чтобы проводить её в последний путь. Атмосфера была тяжелой, наполненной скорбью и тихой печалью. Звучали приглушённые слова соболезнования, всё больше и больше людей отходили от свежей могилы, оставляя её в молчаливом одиночестве.
Около могилы Никки остался лишь один человек. Это был Эдогава Рампо. На его лице не было следов его обычной уверенности, только глубокая скорбь, не скрываемая маской безразличия. Рампо был очень привязан к Куроки. Для него она была не просто хорошей подругой, но и ценным коллегой, надежным партнером, чья помощь была неоценима. Ее смерть стала для него невосполнимой утратой, огромной пустотой в его жизни, пустотой, которую ничто не могло заполнить. Он стоял молча, глядя на свежую землю, засыпанную на его глазах, как будто пытаясь понять, что произошло, и принимая неизбежность потери.
Когда Рампо, наконец, отошёл от могилы, его фигура, сгорбленная от горя, скрылась за поворотом узкой аллеи кладбища. Его взгляд, потухший от печали, не заметил пристального наблюдения, которое следовало за ним на протяжении всего времени. В густой тени старого дуба, скрытая от посторонних глаз, стояла девушка.
- Хи-хи-хи, птичка, неужели ты сожалеешь о своей «смерти»? - раздался весёлый, немного насмешливый голос Николая Гоголя, неожиданно возникшего за её спиной. Его слова звучали словно лёгкий ветерок, контрастируя с мрачной атмосферой кладбища.
Девушка, Никки Куроки, чьё имя теперь должно было навечно ассоциироваться со смертью, повернулась, её голубые глаза, обычно сияющие озорством, были спокойны, почти пусты. В них не было ни следа сожаления, только холодное безразличие.
- Нет, - ответила она, её голос был ровным, без каких-либо эмоций, словно она обсуждала погоду, а не собственное мнимое погребение. - Просто это будет второй раз, когда я обвела всех вокруг пальца. Только на этот раз эта смерть могла стать настоящей, если бы ты не написал на другой странице, что я жива. - она ненадолго замолчала, снова бросив взгляд на могилу, прежде чем продолжить. - Пойдём. На этот раз больше я не собираюсь давать о себе знать. Для всех Куроки Никки мертва, на этот раз точно.
Её слова прозвучали как окончательный приговор, завершающий главу её жизни, которая теперь навсегда останется за семью печатями...
____________________________________
Что ж, вот и всё фф подошёл к концу. Хочу сказать огромное спасибо всем, кто читал! Если есть какие-то вопросы по поводу концовки, то спрашивайте с удовольствием отвечу. Ну и читайте мой другой фф по бсд "Кто ты такая?" Всех люблю и обнимаю ♥️💞