37 глава
— Директор! Двигаться можете?! — Ацуши, с трудом поднимая огромный обломок, с тревогой заглянул под него. Под обломком лежал директор Фукудзава, неподвижный и молчаливый.
— …Да… — прохрипел Фукудзава, оставаясь на земле. Его голос был слабым, еле слышным. — Дай мне десять секунд, — добавил он, не делая попыток подняться.
— Что такое? Вы ведь не ранены или…? — Ацуши был явно удивлён. Директор выглядел невредимым, но его слова и бездействие вызывали тревогу.
— Ничего… Я сам… Дай мне время… Моего друга детства больше нет… Дай мне немного поскорбеть… — голос директора был подавлен, наполнен глубокой скорбью. В его словах не было паники или боли от физической травмы, а только безграничное горе от потери близкого человека. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием директора и беспокойством Ацуши.
— Директор Фукудзава, Ацуши! — Никки подошла к ним, её голос был тихим, но уверенным. Она окинула взглядом директора, оценивая его состояние.
— Никки-сан! С вами всё в порядке? Где вы были? — Ацуши, увидев Никки, заметно расслабился. Его лицо выражало облегчение и одновременно беспокойство.
— Всё… в порядке, — ответила Никки спокойно, избегая ответа на вопрос о своём местонахождении. Она не считала необходимым объяснять, где провела время. Её молчание говорило само за себя — некоторые вещи лучше оставить невысказанными.
Через некоторое время директор Фукудзава пришёл в себя. Он сидел на земле, опираясь спиной на обломок, его дыхание выравнивалось, но в глазах всё ещё оставалась тень пережитого. Он рассказал Никки и Ацуши всё, что услышал от Достоевского, о его плане, о его истинной цели.
— Так всё, что происходило до этого дня… было одним большим планом Достоевского? — Ацуши, стоявший в шоке от услышанного, тихо переспросил, голос его был полон недоверия и ужаса. Масштабы обмана и хитросплетения событий поражали воображение.
Лицо Никки оставалось непроницаемым. Никаких эмоций не отражалось на её лице. Она стояла неподвижно, словно статуя, внимательно вслушиваясь в слова директора, всё обдумывая, анализируя, готовясь к тому, что ей предстояло сделать. Её молчание было не просто отсутствием эмоций, а глубокой концентрацией, сосредоточенностью на создавшейся ситуации.
"Так значит… Фёдор с самого начала, с моего вступления в Смерть Небожителей, планировал избавиться от меня… А сейчас, в данный момент, ему это не составит труда. Всё, что останется делать — бежать. Бежать, пока не поздно. Фёдора не победить. Убьёшь его — он переселится в твоё тело. К тому же, этот Богочеловек… Сейчас тут связи нет. Связаться с Николаем я не смогу и воспользоваться своей способностью тоже," — Никки прокручивала в голове все произошедшие события, её мысли были напряжены и беспокойны. Она осознавала всю безнадёжность ситуации и остроту момента.
— Ацуши… теперь твоя новая задача… — голос директора Фукудзавы был серьёзен, полон решимости, но в нём слышалась и усталость, и скрытая тревога. Ацуши, полный надежды, радостно посмотрел на директора, ожидая получить задание.
— Слушаю! — Ацуши был готов к действиям. Его преданность и решительность не оставляли сомнений.
— Беги. Хватай Никки и беги, не останавливаясь. Теперь это место превратилось в сады Ракшасами. Шансы выжить равны практически нулю. И передайте остальным. Бегите. И ни при каких обстоятельствах не вступайте в бой с Богочеловеком, — слова Фукудзавы были приказом, отчеканенным с холодной решительностью. Ацуши никогда не видел своего директора таким — подавленным, но одновременно с этим, настолько решительно отдающим приказ к бегству. В его глазах читалась глубокая усталость и осознание безысходности ситуации, но и твёрдая уверенность в том, что бегство — единственный шанс выжить.
- Но... Достоевского... Я точно никогда не прощу. Сейчас он направляется... К секретному ангару М1. Его целю является сверхзвуковой самолёт, предназначенный для эвакуации особо важных персон. Он оснащен технологией "стелс" и не видим для радаров. Нет такого оружия, которое могло бы его отследить. Если он сядет в этот самолёт, все будет кончено. Достоевский скорется во тьме, где никому его не достать. И в этой неведомой тьме... Он подомнет под себя половину человечества... И ввергнет мир в бесконечный кошмар, от которого нельзя будет проснуться. - продолжил Фукудзава. - Иди за ним, Ацуши! Не дай ему взлететь! Покончить с делом "Смерти Небожителей" раз и навсегда - вот твой приказ.
— Но… Достоевского… я точно никогда не прощу. Сейчас он направляется… к секретному ангару М1. Его целью является сверхзвуковой самолёт, предназначенный для эвакуации особо важных персон. Он оснащён технологией «стелс» и невидим для радаров. Нет такого оружия, которое могло бы его отследить. Если он сядет в этот самолёт, всё будет кончено. Достоевский скроется во тьме, где никому его не достать. И в этой неведомой тьме… он подмянет под себя половину человечества… и ввергнет мир в бесконечный кошмар, от которого нельзя будет проснуться, — голос Фукудзавы звучал хрипло, но в нём слышалась стальная решимость. Он понимал всю серьёзность ситуации, всю катастрофичность возможных последствий.
— Иди за ним, Ацуши! Не дай ему взлететь! Покончить с делом «Смерти Небожителей» раз и навсегда — вот твой приказ, — слова директора были короткими, чёткими, исполненными бескомпромиссной решимости. Это был не просто приказ, это был крик отчаяния, последняя надежда на спасение мира. В глазах директора отражалась тяжесть ответственности, которую он возлагал на плечи Ацуши, и осознание того, что от успеха этой миссии зависит судьба всего человечества.
— Так точно, шеф! — ответил Ацуши, его голос звучал решительно, но в нём слышалась и тревога. Он быстро убежал, оставляя Никки и директора Фукудзаву наедине с тяжестью ситуации. Его уход оставил за собой тишину, нарушаемую лишь шорохом ветра среди обломков.
— Фукудзава-сан, а если у Ацуши не получится? Зная Фёдора, он может обхитрить Ацуши, — Никки выразила свои сомнения, её голос был серьёзен, почти лишённый интонации. Её слова были не просто вопросом, а констатацией очевидного риска. Она прекрасно знала хитрость и коварство Достоевского.
— Он справится, — ответил директор Фукудзава, его голос звучал уверенно. Его уверенность казалась больше заявлением, чем реальной верой.
Никки молчала. На слова директора у неё было своё, совершенно иное мнение, основанное на более глубоком понимании опасности, исходящей от Достоевского. Её молчание было более красноречивым, чем любые слова. Это было молчаливое несогласие, скрытая тревога и осознание хрупкости надежды на успех Ацуши.
Постояв ещё какое-то время рядом Никки, ушла в неизвестном направлении, оставляя директора одного. Сейчас девушка знала только одно, если она не поторопиться, то будет только хуже.
Постояв ещё некоторое время рядом с директором, Никки, не сказав ни слова, решительно направилась в неизвестном направлении, оставляя Фукудзаву одного среди разрушений. Её уход был молчаливым признанием серьезности ситуации и пониманием того, что ожидание не поможет. Сейчас для неё не существовало ничего, кроме необходимости действовать, потому что она знала: если она не поторопится, последствия будут катастрофическими. Тишина, оставшаяся после её ухода, казалась еще более гнетущей, подчеркивая остроту и безысходность сложившихся обстоятельств.