18. Пламя и Мороженое. Часть 3
Пока задний двор наполнялся смехом и криками детей, а Итан в глубине сада знакомился с Лавеной, Фрида сидела на дальней скамье под яблонями. Она замерла, сложив руки на коленях, и смотрела на искрящуюся воду.
Для всех в поселении Праздник Лета был временем радости, но для Фриды он навсегда остался чертой, разделившей жизнь на «до» и «после».
Шесть лет назад всё начиналось так же: солнце, брызги воды и смех. К вечеру того дня её начал бить озноб — она слишком сильно промокла и переохладилась. На следующее утро вся семья уехала в город за закупками для школы. Фрида из-за жара и слабости осталась одна. Она была уверена, что пара дней в тишине помогут ей поправиться.
Оливер не уехал со всеми.
Фрида помнила, как скрипнула дверь её спальни. В тот момент она лежала, укрытая одеялом до самого подбородка, и мир вокруг неё плыл в лихорадочном мареве. Оливер вошел мягкой, почти бесшумной походкой. Его голос звучал так успокаивающе, так правильно — голос взрослого, голос доктора, голос того, кто должен был оберегать.
— Тебе плохо, маленькая Фрида? — он присел на край кровати, и его ладонь, сухая и неестественно теплая, легла ей на лоб. — Жар совсем измучил тебя. Нужно спуститься в кабинет, я приготовил настой, который поможет тебе уснуть и проснуться здоровой.
Фрида, доверявшая ему безраздельно, даже не подумала спросить, почему он не принес лекарство в комнату. Она, пошатываясь от слабости и дурноты, покорно пошла за ним. Коридоры Дома были залиты ярким праздничным солнцем, но внутри медкабинета её встретил полумрак и тяжелый, бьющий в нос запах спирта, застоявшихся мазей и сушеных горьких трав.
Она помнила тихий, зловещий щелчок дверного засова за спиной. Этот звук, такой незначительный в масштабах праздника, для неё стал грохотом захлопнувшейся ловушки.
Она была слишком слаба, чтобы вырваться, слишком мала, чтобы понять, что происходит, пока его руки не коснулись её кожи. В тот миг оцепенение стало абсолютным. Оно началось в кончиках пальцев и ледяной волной поднялось к груди, сдавливая легкие. Фрида открыла рот, чтобы закричать, чтобы позвать Альфреда, Авелин, Бабушку Рико... но крик застрял в горле, словно его перерезали острым ножом.
Страх был таким плотным, таким осязаемым, что он буквально выжег её связки. Каждое слово, которое она когда-либо знала, рассыпалось в прах. В десять лет она замолчала не потому, что не хотела говорить, а потому, что её голос навеки остался в той комнате, запертый на засов вместе с её детством.
Тот праздник стал для неё началом конца. И сейчас, спустя годы, каждый всплеск воды во дворе и каждый радостный визг ребенка отзывался в её теле тем самым мертвенным оцепенением. Ей казалось, что стоит закрыть глаза — и она снова почувствует запах того настоя, который он заставил её выпить, и услышит тихий скрип пола под его ногами.
— Фрида?
Этот голос, мягкий и знакомый, прорезал гул воспоминаний, словно тонкий луч света — толщу мутной воды. Фрида вздрогнула всем телом, её плечи резко дернулись, а в широко распахнутых глазах всё еще отражался не залитый солнцем сад, а мрак запертого кабинета.
Авелин стояла рядом, и в её взгляде читалась такая острая, невыносимая жалость, что Фриде на секунду захотелось зажмуриться. Сестра видела всё: и мертвенную, восковую бледность её лица, и то, как тонкие пальцы Фриды судорожно, до белых костяшек, впились в щербатое дерево скамьи. Авелин осторожно, боясь спугнуть остатки самообладания сестры, присела на край и обняла её за плечи.
Фрида не могла издать ни звука, но её глаза — пронзительно-светлые, точно такие же, как у Альфреда — сейчас не просто смотрели, они кричали. В них была такая нечеловеческая концентрация боли и пережитого унижения, что Авелин невольно прижала сестру к себе сильнее, пытаясь своим телом отгородить её от призраков, которые сегодня шептались в каждом всплеске воды. Фрида уткнулась лицом в плечо сестры, ища защиты, вдыхая её родной запах — запах чистого белья и сухих трав, который постепенно вытеснял из сознания едкий спиртовой дух медкабинета.
— Если тебе тяжело здесь находиться, пойдем в дом, — шепнула Авелин, едва касаясь губами волос сестры. — Прямо сейчас. Я заварю наш чай, закрою шторы... Мы сделаем вид, что сегодня обычный пасмурный день. Тебе не обязательно на это смотреть, Фрида. Не обязательно через это проходить.
Фрида замерла. На мгновение соблазн скрыться в темноте комнаты, под тяжелым одеялом, стал почти непреодолимым. Но она медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, покачала головой.
Она посмотрела на свои руки, которые всё еще мелко дрожали, а потом перевела взгляд на детей, резвящихся у крыльца. Там, где-то в глубине сада, был Альфред. Она чувствовала его присутствие в Доме каждой клеточкой кожи. Он был её якорем, её живым доказательством того, что они выжили.
Фрида сделала глубокий, рваный вдох, заставляя себя разжать пальцы. Дерево скамьи оставило на её ладонях глубокие красные вмятины. Она не хотела уходить. Уйти означало признать, что Оливер всё еще имеет над ней власть, что он может украсть у неё даже этот солнечный день. Она пыталась убедить себя, что теперь здесь всё иначе. Что чудовище изгнано, а вода — это больше не предвестник беды, а просто вода, ледяная и чистая.
Авелин поняла этот жест без единого слова. Она не отпустила сестру, лишь чуть ослабила хватку, продолжая сидеть рядом, плечом к плечу. Она стала для Фриды живой опорой, пока на другом конце двора громкий голос Брайана уже созывал детей обратно в Дом.
Оцепенение начало медленно отступать, но тяжелый, липкий пост-эффект остался. Фрида сидела прямо, глядя перед собой, но внутри у неё всё еще стоял тот самый холод, который не могло разогнать даже самое яркое майское солнце. Она вернулась в реальность, но тень прошлого всё равно следовала за ней по пятам, напоминая, что раны, нанесенные в тишине, заживают дольше всех остальных.