17. Тепло и Лилии. Часть 4
Брайан переступил порог Дома, когда сумерки уже окончательно стерли границы между небом и землей. Холодный мартовский ветер остался за дверью, но чувство внутреннего разлада никуда не исчезло. Он ощущал себя так, словно привез на подошвах сапог всю городскую грязь, а в складках пальто — липкий запах табачного дыма и фальшивых улыбок Оливера.
Он не пошел к себе. Оставив саквояж в прихожей, Брайан поднялся на второй этаж. Ему жизненно необходимо было увидеть её — как своего рода противоядие от всего, что произошло за день.
Он коротко постучал в дверь комнаты Авелин. Дверь распахнулась мгновенно, словно она стояла прямо за ней, считая минуты. В слабом свете лампы её лицо казалось бледным, а распущенные, почти черные волосы густой волной падали на плечи, лишенные привычной строгости заплетенной косы.
Авелин, не говоря ни слова, уверенно перехватила его за предплечье и почти втащила внутрь комнаты. Она быстро закрыла дверь, отсекая их от пустого коридора, и только тогда повернулась к нему. В её карих глазах отражалось пламя свечи и нескрываемое облегчение. Она шагнула к нему и крепко обняла, уткнувшись лицом в жесткую, остывшую на ветру ткань его пальто.
Брайан замер. Его руки на мгновение зависли в воздухе, пальцы непроизвольно дернулись, напоминая о выкуренной сигарете, но через секунду он пришел в себя. Он медленно опустил ладони ей на спину, закрыл глаза и глубоко выдохнул, чувствуя, как городская тревога наконец начинает отступать под этим теплом.
— Вы вернулись, — негромко произнесла она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо.
Брайан осторожно взял её за подбородок, поворачивая к свету. Его светло-карие глаза, цветом напоминающие крепко заваренный черный чай, внимательно изучали её кожу. Он профессиональным и вместе с тем удивительно бережным жестом коснулся скулы.
— Кровоподтек уже желтеет, — тихо сказал он, вглядываясь в черты, которые за эти месяцы стали ему дороже любых столичных красот. — И губа почти затянулась. Еще неделя, Авелин, и не останется и следа. Я привез мазь получше той, что была в моих запасах.
Авелин тихо рассмеялась, и в её взгляде промелькнуло знакомое озорство.
— Еще неделя? Сможете ли вы еще целую неделю учить моих детей, Брайан? Или после города наши уроки покажутся вам слишком пресными?
— Я приложу все усилия, чтобы они поняли темы и не отстали по программе, — улыбнулся он в ответ, но тут же его лицо снова стало серьезным. Он немного отстранился и виновато опустил плечи. — Авелин, я должен признаться... и извиниться.
Она вопросительно приподняла бровь, не выпуская его рук.
— В городе... я сорвался. Я выкурил сигарету. Мне очень жаль. Я знаю, что вам неприятен этот запах, и мне совестно, что я принес его сюда.
Авелин внимательно посмотрела на него, изучая легкие морщинки в уголках его глаз и чуть вьющиеся каштановые пряди, выбившиеся из-под шляпы. Она не отшатнулась, лишь подошла чуть ближе, так что он снова почувствовал едва уловимый аромат мяты и бумаги, исходящий от неё.
— Брайан, посмотрите на меня, — попросила она. Когда он поднял глаза, она мягко улыбнулась. — Вы человек, а не каменное изваяние. Город — тяжелое место для тех, кто ищет честности. Я не виню вас за эту минутную слабость. Мы все иногда ищем, за чем спрятаться, когда нам неуютно. Главное — что вы вернулись.
— Спасибо, — выдохнул он.
Слова казались лишними. Брайан снова притянул её к себе, и на этот раз объятие было иным — более долгим, осознанным. Он медленно поглаживал её по спине, чувствуя под ладонями тепло домашнего платья, а Авелин в ответ ласково коснулась его лопаток, зарываясь пальцами в тяжелую ткань пальто. Они стояли так, молча признаваясь друг другу в том, как сильно каждый из них нуждался в этой близости, в этом безмолвном подтверждении, что они не одни.
В уютном полумраке комнаты, среди ящиков с рассадой и книжных полок, город с его интригами и Оливером казался призрачным сном. Здесь, в этом Доме, наконец-то наступила тишина.