17. Тепло и Лилии. Часть 2
В комнате Альфреда пахло горьковатой мазью Брайана и весенним сквозняком, который настойчиво бился в приоткрытую форточку. Вечернее солнце косым золотистым лучом прорезало воздух, высвечивая танцующие пылинки и тяжелый дубовый сундук в углу.
Альфред полусидел на кровати, опираясь спиной на высокую гору подушек. Каждое движение всё еще отдавалось в пояснице тупой, тягучей болью, но лихорадка отступила, оставив после себя лишь приятную слабость.
— Ладно, Принц, — Альфред кивнул в сторону сундука. — Я всё равно пока не ходок, ноги будто из ваты. Лезь сам. Там немного, гардероб у меня не королевский, зато всё сшито на совесть. Бабушка Рико и Авелин потрудились в своё время. Кое-что я еще за Тереном донашивал, так что вещи привыкшие к приключениям. Посмотри, что на тебя сядет.
Итан осторожно, словно прикасаясь к алтарю, откинул тяжелую крышку. Сундук выдохнул запахи лаванды от моли и старого хлопка. Здесь не было шелков или атласа, только простые, понятные вещи: домотканые рубашки, плотные штаны, подтяжки и жилеты.
Первым Итан вытащил тяжелое шерстяное пальто, которое Альфред носил в самые суровые холода. Мальчик набросил его на плечи — полы мгновенно утонули на полу, а широкие рукава полностью скрыли кисти рук.
— Смотри, — прошептал Итан, выпрямляясь и напуская на себя суровый вид. — Я — старый лесничий. Живу в самой чаще, разговариваю с медведями и знаю, где спрятаны сокровища гномов.
Альфред негромко хмыкнул, наблюдая, как Итан смешно барахтается в огромном подоле.
— Скорее уж ты — медвежонок, который залез в шкаф к лесничему, — отозвался он, но в глазах его блеснуло тепло.
Сбросив пальто, Итан выудил серый жилет с медными пуговицами и старое кепи. Он быстро натянул жилет поверх своей рубашки, лихо сдвинул кепи на затылок и засунул большие пальцы за ремень.
— А теперь? — он прошелся по комнате пружинистой походкой. — Я — городской разносчик газет. «Сенсация! В Доме на холме лечат разбитые спины и пекут лучшие пироги! Читайте в вечернем выпуске!»
Альфред улыбнулся — открыто и почти весело.
— Газетчик из тебя вышел справный. Только кепи поправь, а то глаза закроет, врежешься в косяк — Брайан меня убьет за нового пациента.
Итан снова нырнул в сундук и замер. На самом дне лежала синяя хлопковая рубашка. Она была не новой, с немного обтрепанными манжетами, которые Авелин аккуратно подшила мелкими стежками, но цвет её был удивительным — глубоким, как ночное небо перед грозой. Итан быстро переоделся, застегивая пуговицы до самого горла.
Когда он обернулся, Альфред замолчал. Синий цвет чудесным образом преобразил мальчика. Он стер с его лица серую тень усталости и страха, подчеркнув ту особенную, тихую породу, которую не смогли уничтожить ни Калеб, ни нищета.
— Тебе очень подходит этот цвет, — произнес Альфред. Голос его стал непривычно серьезным, почти торжественным. Он произнес это больше для себя, закрепляя в памяти этот образ: Итан, синий, ясный. Словно этот цвет стал финальным штрихом, отделяющим его «Принца» от всего того мрака, что остался за порогом.
Итан подошел к зеркалу. Он видел в отражении не забитого ребенка, а юношу в ладной одежде, который выглядит так, будто ему здесь самое место.
— Я оставлю её? — робко спросил он, оборачиваясь.
— Носи, — Альфред отвел взгляд, скрывая нахлынувшее волнение за привычной напускной сухостью. — Она крепкая. В ней ты... в ней тебя сразу видно. Настоящий Принц.
Итан еще мгновение любовался своим отражением, а потом его взгляд упал на Альфреда. Тот сидел неподвижно, но по тому, как мелко подрагивали его пальцы, вцепившиеся в одеяло, мальчик понял: Альфреду тяжело. Несколько дней почти без движения превратили его тело в натянутую струну.
— Альфред... — Итан подошел ближе, его голос звучал робко. — Тебе, наверное, очень больно так сидеть? У тебя... ноги не затекли? Брайан говорил, что от долгого лежания мышцы становятся как камень.
Альфред неопределенно качнул головой, стараясь выглядеть невозмутимым.
— Глупости. Бывало и хуже. Просто спина тянет, ничего особенного.
— Давай я... — Итан запнулся, покраснев не меньше Альфреда, но продолжил: — Я мог бы немного размять тебе ноги. Или руки. Мама мне так делала, когда я сильно уставал или... когда было плохо. Говорила, что это выгоняет боль из тела. Позволишь?
Альфред замер. Предложение было настолько неожиданным и простым, что он не сразу нашелся с ответом. Сердце ухнуло куда-то вниз. Его никто никогда не «разминал» просто так, ради облегчения.
— Итан, это лишнее, ты не обязан... — начал он, но, встретив серьезный, полный искреннего желания помочь взгляд мальчика, осекся. — Ну, если тебе не трудно.
Итан кивнул и очень осторожно, словно боясь, что Альфред передумает, присел на край кровати.
— Ложись поудобнее. Или давай я помогу тебе немного подвинуться? Осторожно... вот так.
Он помогал Альфреду переместиться на бок, поддерживая его за плечи, и Альфред чувствовал, как бешено колотится его собственное сердце. Когда Итан впервые коснулся его икр — через ткань штанов, едва ощутимо — Альфред непроизвольно вздрогнул. Но руки мальчика были удивительно теплыми и уверенными.
Итан начал с ног, аккуратно разминая затекшие мышцы, двигаясь медленно и плавно. Затем перешел к рукам и плечам, стараясь не задевать раненую поясницу. Альфред чувствовал, как густая краска заливает лицо, и благодарил сумерки за то, что они скрывают его смущение.
— А теперь... — прошептал Итан, — мама всегда делала это в конце. Закрой глаза.
Он коснулся висков Альфреда, а затем запустил пальцы в его волосы, осторожно массируя кожу головы.
— Это приятно, — тихо добавил Итан. — Голова становится легкой, как облако.
Альфред закрыл глаза. В голове действительно стало тихо, а привычное напряжение начало медленно плавиться под этими бережными прикосновениями. Он чувствовал запах новой синей рубашки Итана, слышал его мерное дыхание и впервые за долгое время подумал, что, может быть, мир не так уж и плох, если в нем есть эти теплые руки.
— Спасибо, Принц, — выдохнул он, когда Итан наконец остановился, напоследок едва заметно погладив его по спине выше бинтов. — И правда... легче.
Итан улыбнулся, довольный результатом. Альфред глубоко выдохнул, ощущая, как внутри него наконец расплетается какой-то тугой, болезненный узел, который он даже не осознавал до этого мгновения. Ему больше не нужно было держать спину ровно или притворяться неуязвимым — здесь, в этой тишине, наполненной теплом рук Итана, он впервые позволил себе просто быть.