17. Тепло и Лилии. Часть 1
В зале «Золотого Льва» стоял привычный гул: звон столового серебра перемешивался с приглушенным рокотом мужских голосов и запахом дорогого табака. Брайан чувствовал себя здесь чужаком, словно за несколько месяцев в Доме его кожа огрубела и перестала впитывать этот городской лоск.
Оливер выпустил изо рта густое кольцо дыма и прищурился, глядя куда-то поверх крыш города, видимых сквозь высокое окно ресторана. Вино сделало его благодушным, но в этой расслабленности всё равно сквозила его обычная, почти звериная самоуверенность.
— Свадьба — это такая морока, Брайан, ты не представляешь, — лениво протянул он, рассматривая на свет янтарную жидкость в бокале. — Трисс настаивает на торжестве в поместье её родителей. Столько деталей... Сейчас вот решаем вопрос с флористом. Я думаю заказать тысячи белых роз. Огромные охапки, чтобы всё буквально тонуло в них. Белое на белом — классика, символ чистоты... все эти столичные глупости. Розы — это ведь так по-женски, верно?
Брайан, который до этого момента успешно изображал каменное изваяние, почувствовал, как внутри что-то болезненно кольнуло. Перед глазами на мгновение всплыл образ Трисс. Он вспомнил, как однажды она оттолкнула вазу с белыми розами, назвав их «цветами для покойников или слишком гордых дам, которым нечего сказать миру». Она любила жизнь в её простом, диком проявлении.
— Желтые лилии, — произнес он прежде, чем успел включить своего внутреннего цензора.
Голос прозвучал слишком уверенно, слишком... знающе. В нем не было и тени сомнения.
— Она любит желтые лилии, — повторил Брайан, уже понимая, что совершает ошибку, но не в силах остановиться. — Мелкие, которые пахнут медом и весной.
Тишина между ними мгновенно стала острой, как лезвие скальпеля. Оливер медленно повернул голову. Хмельная дымка в его глазах рассеялась, уступив место холодному, пронзительному интересу хищника, который почуял чужой след на своей территории. Он перестал улыбаться.
— Желтые лилии? — переспросил Оливер, пробуя слова на вкус, словно проверяя их на подлинность. — Откуда такая уверенность, старина? Ты говоришь так, будто изучал её вкусы годами.
Брайан почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Он совершил классическую ошибку — выдал глубокое личное знание за случайную мысль. Секунды растянулись, превращаясь в вечность под этим немигающим взглядом. Брайан заставил свои руки оставаться спокойными. Он медленно поднес сигарету к губам, затянулся и выдохнул дым прямо в пространство между ними, создавая призрачную завесу.
— Просто предположение, Оливер, — спокойно ответил он, придавая лицу выражение ленивого, почти скучающего безразличия. — Мне... мне так кажется. Понимаешь, у неё такой типаж. Этой её бледности и изумрудному платью — а я помню, как она блистала в нем на последнем приеме — подошли бы именно желтые лилии. Это создало бы нужный контраст. Я видел её взгляд в саду поместья, она тогда задержалась именно у этих цветов. А белые розы на её фоне будут выглядеть... скучно. Слишком предсказуемо для твоего изысканного вкуса, не находишь?
Оливер еще несколько мгновений пристально всматривался в его лицо, словно пытаясь найти там трещину, едва заметный нервный тик, который выдал бы ложь. Но Брайан выдержал удар, глядя на него сквозь стекла очков с невозмутимостью профессионального врача.
Оливер снова усмехнулся, хотя в этой усмешке уже не было прежнего тепла. Она стала сухой, расчетливой.
— Контраст, значит... — Оливер снова отвернулся к окну. — Возможно, ты и прав. У тебя всегда был глаз на детали, которые я упускаю. Но лилии — это слишком просто. Я подумаю.
Брайан незаметно выдохнул, чувствуя, как под столом его пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он только что прошел по самому краю пропасти. Оливер, возможно, и заглотнул наживку про «художественный вкус», но зерно подозрения было посеяно.
Вскоре Оливер, сославшись на важную встречу в магистратуре, поднялся.
— Рад был повидаться, Брайан. Не засиживайся в своей глуши, а то скоро начнешь цитировать не латынь, а рецепты навозных удобрений, — он коротко хохотнул, бросил на стол пару монет и, поправив безупречное пальто, вышел из «Золотого Льва», оставив после себя шлейф дорогого одеколона и тревоги.
Брайан остался один. Перед ним в пепельнице всё еще дымился окурок — немой свидетель его поражения. Он посмотрел на свои пальцы: они едва заметно дрожали, а во рту стоял горький, смолистый привкус, от которого внезапно затошнило.
«Черт бы тебя побрал, Оливер», — зло подумал он, отталкивая пепельницу.
Когда повозка выехала за пределы города, Брайан сидел на козлах, низко надвинув шляпу. Весенний ветер, влажный и холодный, хлестал по лицу, но не приносил очищения. Брайан чувствовал ярость на самого себя. Оливер снова это сделал — одним своим присутствием вытащил наружу того уязвимого, надломленного Брайана, которым он был когда-то. Того парня, которому в самый хреновый момент жизни Оливер с дружеской улыбкой протянул первую сигарету: «На, затянись, полегчает».
Не полегчало. Тогда это стало началом долгой привычки прятать стресс за табачным дымом. И сегодня, спустя столько времени борьбы, он снова сорвался, едва почувствовал на себе этот хищный взгляд.
— Слабак, — процедил он сквозь зубы, глядя на то, как колеса месят серую грязь.
Ему хотелось поскорее смыть этот привкус, сорвать с себя городскую одежду, которая теперь казалась тесной и фальшивой. Он ругал себя всю дорогу, и только когда в сумерках показался знакомый, надежный силуэт Дома, его сердце начало успокаиваться. Там, в Доме, его знали другим. И ему отчаянно хотелось поскорее вернуться к той версии себя, которая не нуждается в дымовых завесах, чтобы быть честной.