15. Верность и Ярость. Часть 6
Запах резкой, бьющей в нос камфорной мази заполнил комнату, где жил Итан, спустя полчаса. Брайан ушел всего несколько минут назад, забрав с собой гору использованных бинтов и оставив строгие наставления «лежать и не дергаться». Альфред полулежал на кровати, туго перемотанный по всему торсу. Каждый вдох отдавался в позвоночнике тупой, пульсирующей болью, но в голове наконец-то прояснилось.
В комнате царило тяжелое, вязкое молчание. Итан сидел на краю кровати, глядя на свои колени. Его босые ноги всё еще были испачканы уличной грязью.
— Альфред... — Итан поднял голову, его голос был едва слышным шелестом. — Спасибо. Ты... ты спас меня. Если бы не ты и Авелин, я бы не вернулся.
Альфред заставил себя коротко хрипло рассмеяться, хотя это отозвалось судорогой в ребрах.
— Брось ты, Принц. Ну я же твой друг, как я мог остаться в стороне? — Он попытался подмигнуть, но тут же осекся.
Когда Итан непроизвольно потянулся, чтобы поправить одеяло, рукав его порванной рубашки задрался. На бледных запястьях Альфред увидел то, что заставило его сердце пропустить удар: багровые, налитые кровью следы от веревок. Калеб связывал его. Снова.
Всё напускное веселье Альфреда испарилось в одно мгновение. Внутри него закипела такая лютая, черная ярость, что он на секунду забыл о собственной ушибленной спине.
— Итан... — Альфред перехватил его руку, не обращая внимания на боль при движении. — Тебе нужно к Брайану. Прямо сейчас.
— Не надо, Альфред, правда, — Итан попытался отстраниться, пряча руки за спину. — Это ерунда, просто затекло... У тебя травма серьезнее, а я... я в порядке.
— Ты не в порядке, — отрезал Альфред. Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Посмотри на меня. Дай мне посмотреть.
Он осторожно, стараясь не напугать мальчика, потянул за край его грязной рубашки. Итан замер, его плечи мелко задрожали. Когда Альфред медленно приподнял ткань на спине Итана, он едва не задохнулся. Там, на тонкой коже, на фоне старых, уже пожелтевших следов, расцветали новые «цветы» жестокости Калеба — иссиня-черные кровоподтеки, ссадины и следы от тяжелой пряжки ремня.
Альфред ругался про себя последними словами, которые только знал. Он чувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. Подняв глаза, он увидел, что Итан плачет — беззвучно, горько, закрыв лицо руками.
— Не смотри... пожалуйста, — всхлипнул Итан. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Жалким. Избитым.
Альфред не выдержал. Глядя на эти следы, на эту беззащитную, исполосованную спину, он почувствовал, как внутри что-то окончательно лопнуло. Боль в его собственном позвоночнике вдруг стала мелкой и незначительной по сравнению с тем ледяным ужасом, который охватил его душу.
Забыв про тугие бинты, про запреты Брайана и про собственную неспособность дышать полной грудью, он подался вперед, превозмогая вспышки боли в ребрах. Альфред притянул Итана к себе, обхватив его за плечи и почти силой усаживая к себе на кровать. Он обнял его так крепко, словно пытался закрыть своим телом, спрятать от всего мира, от Калеба и от этой несправедливой зимы.
Альфред зарылся лицом в светлые волосы Итана, в которые всё еще въелся запах пыли, застарелого табака и страха, царивших в доме Калеба. Он закрыл глаза и прижался губами к его макушке. Это не было просто прикосновением — в этом жесте было всё: и безмолвное прощение, и мольба, и яростное обещание защищать до последнего вздоха. Это был поцелуй — тихий, почти невесомый, затерянный в прядях волос. Поцелуй, который никто и никогда не смог бы доказать, но в нем сейчас заключалась вся вселенная Альфреда. Всё, что он не решался признать даже перед самим собой, всё, что он так старательно топил в иронии и напускной грубости, вылилось в это одно короткое, отчаянное касание.
Итан замер в его руках, и на мгновение Альфреду показалось, что он слышит, как их сердца начинают биться в один такт — загнанно, быстро, но наконец-то не в одиночестве.
— Прости меня, — прошептал Альфред, и его голос сорвался на хрип. — Прости, что меня не было рядом. Прости, что бросил тебя вчера одного, как последний трус... Больше такого не повторится, я тебе клянусь. Пока я жив, этот ублюдок к тебе не прикоснется. Слышишь? Никогда.
Итан уткнулся лбом в плечо Альфреда, и его плечи наконец перестали вздрагивать. В этих руках, пахнущих мазью и бинтами, он впервые почувствовал себя не жертвой, а кем-то, кого действительно хотят укрыть от бури.
— И еще, — Альфред попытался вернуть голосу прежнюю твердость, хотя его всё еще заметно потряхивало от пережитого напряжения. — Нам придется раздобыть тебе новую рубашку. Эту я тебе давал, помнишь? А Калеб её окончательно испоганил. В моих запасах еще пара штук завалялась, выберем самую лучшую. Будешь ходить как настоящий щеголь.
Итан чуть отстранился, его глаза всё еще блестели от слез. Он посмотрел на тугую повязку на груди Альфреда, и его лицо исказилось от сочувствия.
— Тебе больно... — прошептал он, осторожно коснувшись пальцами края бинта. — Это всё из-за меня. Если бы я не был таким... таким слабым... ты бы сейчас не лежал здесь.
— Послушай меня, Принц, — Альфред поймал его руку и слегка сжал, заставляя смотреть себе в глаза. — Никакой ты не слабый. Ты выжил там, где другие бы сломались. А я... я получил по заслугам за то, что вчера вел себя как последний идиот. Так что мы квиты.
Итан замер, нахмурившись. Его взгляд стал непонимающим, почти растерянным.
— Идиот? О чем ты? Альфред, ты вчера был... — он запнулся, подбирая слова. — Ты давал мне надежду. Ты был рядом, ты... Ты не сделал ничего плохого.
Альфред отвел глаза, чувствуя, как щеки обжигает не только лихорадка от боли, но и стыд. Он ведь вчера почти решил отстраниться, почти убедил себя, что Итан — это просто досадная помеха его покою. Но Итан видел только его доброту, совершенно не замечая тех колючих шипов, которыми Альфред пытался отгородиться.
— Я просто... я должен был быть внимательнее, — буркнул Альфред, стараясь разрядить обстановку и не вдаваться в объяснения своего вчерашнего настроения. — Должен был понять, что Калеб не успокоится. В общем, забудь. Считай, что я просто ворчу, потому что спина болит. А теперь иди к Брайану. Он ворчит, конечно, но шьет и мажет он лучше всех в этом захолустье. Иди, пока он не пришел сюда сам и не начал читать нам лекции о вреде ночных хождений..
Итан кивнул, медленно поднимаясь с кровати. Он сделал несколько шагов к двери, но остановился, взявшись за ручку. Он стоял к Альфреду спиной, и его фигура казалась совсем маленькой в этой большой комнате.
— Альфред... — он обернулся, и в его глазах была такая отчаянная, почти детская просьба, что у Альфреда перехватило дыхание. — Я пойду к нему. Но... можно я сегодня не буду уходить? Разреши мне поспать здесь, с тобой. Мне... мне страшно закрывать глаза, когда я один. Мне кажется, что если я проснусь, то снова окажусь в том доме.
Альфред инстинктивно дернулся, освобождая место на узкой кровати, но тут же поймал себя на этом жесте. Его обожгла мысль: «Что я делаю? Он же поймет...». Он резко замер, а затем начал нарочито неуклюже елозить на подушках, морщась и делая вид, что просто никак не может найти удобное положение для своей ушибленной спины.
— Конечно, Итан. Притащи тот матрас, на котором я спал у Фриды. Положишь рядом. Если тебе станет страшно — просто протяни руку. Я буду здесь.
Итан слабо, но искренне улыбнулся в ответ — это была его первая улыбка за весь этот бесконечный день.
— Я быстро, — пообещал он и выскользнул за дверь.
Альфред медленно откинулся на подушки, глядя в потемневший потолок. Боль в спине никуда не делась, она пульсировала в такт сердцебиению, но теперь казалась какой-то осмысленной, честной. Будто он заплатил положенную цену за право просто быть рядом.
Он закрыл глаза, всё еще чувствуя на своем плече фантомное тепло чужого лба. Внутри больше не было той колючей, ядовитой борьбы, которая изматывала его последние дни. Попытка задушить в себе то, что он чувствовал, притвориться «просто другом» и выстроить стену безразличия — всё это рассыпалось в прах на том самом крыльце. Калеб выбил из него эту фальшивую уверенность вместе с дыханием.
Альфред горько усмехнулся про себя. Трудно продолжать играть в дружбу, когда ты готов позволить сломать себе хребет, лишь бы другой человек перестал дрожать. Каким бы словом это ни называлось — влюбленностью, одержимостью или просто болезненной привязанностью — оно теперь было здесь, внутри него. Саднящее, острое и совершенно неоспоримое.
Он перестал бороться. Принял эти чувства к Итану как неизбежность, как новую черту своего характера или шрам, который теперь всегда будет ныть к непогоде. Больше не нужно было прятаться от самого себя или топить эту нежность в напускной грубости. Пусть оно будет внутри — тихим, опасным, но настоящим. Альфред понятия не имел, что будет дальше и как на него когда-нибудь посмотрит Итан, но сейчас, в полумраке комнаты, он впервые за долгое время почувствовал странный, выматывающий покой.