13. Слова и Страх. Часть 4
Брайан снова не мог уснуть. Он лежал в темноте, глядя в потолок, но перед глазами всё равно всплывали ломаные строчки записки Трисс, перекрываемые холодным, самодовольным лицом Оливера. В ушах стоял гул — смесь городского шума и лязга металла в мастерской Сии. Мысли ворочались в голове, как плохо пригнанные шестерни, царапая сознание.
Он поднялся, набросил на уставшее тело рубашку и спустился на кухню. Ему казалось, что если он выпьет того самого травяного сбора, о котором рассказывала Авелин, это поможет унять внутреннюю дрожь.
Кухня встретила его уютным полумраком и запахом остывающей печи. Брайан уже потянулся к жестяной банке с травами, когда дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Авелин. На её плечи была накинута тяжелая темная шаль, а подол платья слегка намок от талого снега — она явно только что вернулась из сада, от камня Лавены.
Она не удивилась, увидев его. В этом Доме бессонница часто приводила людей к одному и тому же очагу.
— Травы не всегда справляются с таким вечером, как этот, — мягко заметила она, снимая шаль. — Иногда нужно что-то более плотное, чтобы удержать мысли на месте.
Брайан обернулся, чувствуя, как одно её присутствие начинает вытеснять из головы городскую гарь.
— Я думал о липе и мяте. Но вы, кажется, предлагаете иное лекарство?
— Молоко с медом, — Авелин подошла к плите, ловко орудуя ковшом. — Оно обволакивает. Не вы ли говорили, Брайан, что медицина — это не только борьба с симптомами, но и умение вовремя сдаться покою.
Она поставила молоко на огонь. В этот момент в коридоре послышались робкие шаги, и на кухню заглянул Итан. Мальчик выглядел растрепанным и бледным, его большие глаза в свете единственной свечи казались еще темнее.
— Не спится? — Авелин жестом пригласила его к столу. — Садись, Итан. У нас тут как раз готовится сонная микстура. И, кажется, в буфете завалялось одно овсяное печенье, которое чудом уцелело после полдника. Специально для тех, кто ищет вдохновения по ночам.
Она выложила на блюдце крупное, пахнущее корицей печенье. Итан благодарно улыбнулся и присел рядом с Брайаном. Пока молоко грелось, Авелин подсела к ним, сложив руки на коленях.
— Итан, — Авелин мягко коснулась его плеча, когда мальчик устроился за столом. — Остались ли у тебя вопросы по сегодняшнему материалу? Дроби — коварная вещь, и мне показалось, что к концу урока ты немного утомился.
Мальчик чуть покраснел, отламывая кусочек овсяного печенья, и на его лице промелькнула смущенная, но гордая улыбка.
— Уже нет, Авелин. Альфред помог мне разобраться после занятий. Он... он очень терпеливый. Мы сидели в библиотеке, и он объяснял мне всё на примерах с деталями механизмов. Говорил, что числа — это как части шестеренок: они должны идеально подходить друг к другу, иначе машина не заведется.
Брайан заметил, как изменился голос Итана, когда тот произнес имя старшего мальчика. В нем появилось странное придыхание, какая-то особенная, бережная интонация, которую трудно было не заметить в тишине ночной кухни.
— Альфред вообще очень заботливый, — продолжал Итан, сосредоточенно изучая крошки на блюдце. — Вчера, когда в мастерской было холодно, он просто... он снял свою куртку и набросил мне на плечи. Сказал, что его «сталь» не мерзнет, а мне еще нужно беречь горло для выступлений. А сегодня он принес мне обточенный кусочек кедра, пахнущий лесом. Сказал, чтобы я держал его в кармане и сжимал в кулаке, если вдруг начну волноваться на уроках.
— Это хорошая опора, — тихо сказал Брайан, глядя на мальчика. — Иметь рядом человека, который готов поделиться с тобой своей «сталью».
Для Брайана было ясно, что для Итана эта привязанность — не просто детское увлечение. Он помнил историю мальчика: ту первую, городскую влюбленность в сына начальника, которая обернулась для Итана настоящим кошмаром. Калеб тогда не просто запретил — он вытравливал из сына саму способность чувствовать, используя агрессию как единственный аргумент. Сейчас Брайан видел, как на руинах, оставленных отцом, робко прорастает что-то новое. И то, что в этот раз Итана не ломали, а укрывали курткой от холода, было лучшим лекарством, которое только мог прописать врач.
Авелин разлила горячее молоко по кружкам, добавив в каждую ложку густого янтарного меда. Она двигалась уверенно и плавно, создавая вокруг них невидимый, но прочный кокон безопасности. Брайан наблюдал за ней — за тем, как она мимоходом касается волос Итана, как слушает его, не перебивая и не вынося приговоров. В её присутствии даже самые «запретные», по мнению Калеба, чувства становились просто частью жизни, заслуживающей уважения.
В этот момент в голове доктора, привыкшей к строгим диагнозам и логическим цепочкам, пронеслась мысль, ослепительно ясная и простая. Он смотрел на Авелин и понимал: именно такой женщине он хотел бы доверить самое сокровенное. Именно такой он хотел бы видеть мать своих детей — рассудительной, способной лечить не только тела, но и души одним своим присутствием. Женщиной, которая не станет ломать ребенка, а превратит обычное молоко в великое утешение.
— Спасибо, — выдохнул Итан, обхватывая теплую кружку ладонями. — Мне кажется, теперь я смогу уснуть.
— Мы все сможем, — ответила Авелин. Она подняла взгляд на Брайана, и в свете свечи её глаза казались бесконечно глубокими.
В ту ночь Брайану действительно не снились ни Оливер, ни Трисс, ни призраки прошлого. Только тихий свет и спокойный голос женщины, ставшей для этого Дома — и для него самого — сердцем.