7. Оригами и Чувства. Часть 4
Праздник начался с запаха жженого сахара и ванили. В столовой было жарко: Терен, раскрасневшийся от пара, ловко раскладывал по тарелкам густую рисовую кашу. Сверху он щедро поливал её золотистым сиропом и посыпал изюмом.
— Не толкайтесь, на всех хватит, — ворчал он, вручая каждому по прозрачному янтарному леденцу в форме звездочек.
Дети облепили деревянные столы, налегая на угощение и негромко переговариваясь под мерный стук ложек. В столовой было по-особенному уютно: от каши шел пар, леденцы липли к пальцам, а предвкушение чего-то важного заставляло даже самых шумных затихать. Закончив с едой, они один за другим, сытые и притихшие, перешли в украшенный класс, где среди хвойных лап и развешанных Авелин бумажных гирлянд, уже стояли баночки с краской и те самые деревянные птицы.
Брайан сидел в углу, наблюдая за процессом. Фрида с ювелирной точностью выводила крошечные белые крапинки на крыльях своего зяблика. Рядом с ней Альфред, нахмурившись, покрывал свою деревянную птицу глубоким синим цветом, работая размашисто, но аккуратно. Маленькая Люси, вся перепачканная желтой краской — от кончика носа до манжет платья, — пыталась нарисовать своей птичке «солнечный хвост», размазывая краску пальцами, потому что кисточка казалась ей слишком медленной.
— Смотрите, у меня весенний феникс! — звонко объявил Томми, демонстрируя птицу, которая от обилия краски стала ярко-изумрудной.
Он так увлекся, что, не глядя, потянулся к кружке, стоявшей на самом краю стола. С коротким всплеском кисть с размаху нырнула в горячую жидкость.
— Ой... — Томми замер, кисточка так и осталась торчать из чашки.
Брайан медленно перевел взгляд на свой чай. Темно-коричневая поверхность напитка прямо на глазах затягивалась ядовито-зелеными спиралями гуаши, превращаясь в нечто, напоминающее болотную жижу. В классе наступила мертвая тишина — дети испуганно смотрели на доктора, ожидая строгого выговора.
— Доктор Брайан, простите! Я честно думал, что это вода! — прошептал Томми, испуганно округлив глаза.
Брайан взял кружку за ручку, поднял её на уровень глаз и задумчиво приподнял бровь, разглядывая изумрудные разводы. Авелин замерла у доски, прикрыв рот ладонью, — она явно сдерживала смех, готовая в любой момент вмешаться.
— Хм, — наконец произнес Брайан. — Знаешь, Томми, я как раз думал, что моему чаю не хватает немного лесного колорита. Новый рецепт? Выглядит... целебно. Хотя пить я это, пожалуй, все-таки не стану.
По классу прокатился облегченный смешок. Томми выдохнул, и работа закипела с новой силой. Брайан встал, прошелся между рядами, изредка поправляя кому-то локоть или указывая на непрокрашенный бок птицы.
Когда последняя заготовка была отправлена сушиться на подоконник, Брайан подошел к своему столу и открыл сумку. Дети тут же обступили его плотным кольцом. Он не спеша выставил в ряд небольшие стеклянные флаконы, заткнутые пробками и перевязанные бечевкой. Внутри переливалась густая, темно-красная жидкость.
— Так, мелюзга, внимание, — он выпрямился, окинув класс строгим взглядом врача, но в глубине его глаз плясали искорки. — Это не та горькая микстура, которую вам давали раньше. Это весенний эликсир.
Он взял один флакон и поднес его к свету.
— В нем сила шиповника, лесной мед и капля удачи. Кто выпьет сегодня перед сном — того никакая простуда до самого лета не догонит. Но есть условие: пить нужно медленно, загадав то самое желание, которое вы написали на своих фонариках.
Дети зашептались, с благоговением принимая из рук Брайана теплые пузырьки. Для них это было маленькое чудо — доктор, который не пугает иглами, а раздает «силу солнца» в бутылочках.
Авелин подошла к нему, когда последний ребенок получил свой подарок и бережно спрятал его в карман.
— «Капля удачи»? — негромко поддела она его, тепло улыбаясь. — Не знала, что в медицинских университетах теперь преподают основы алхимии.
Брайан методично застегнул ремешки на своей сумке и коротко хмыкнул.
— В университетах учат, что уверенность пациента в исцелении — это половина успеха, — тихо ответил он. — Напуганный ребенок заболевает быстрее, чем тот, кто верит, что защищен «волшебством».
Авелин внимательно посмотрела на него. Её улыбка стала спокойнее.
— Рациональный подход, доктор, — произнесла она. — И, кажется, он работает.
К вечеру, когда небо стало густо-черным, все высыпали на задний двор. Морозный воздух после теплого класса колол легкие. Сия и Терен уже раздавали детям заготовки фонариков, помогая расправлять тонкую, шуршащую бумагу.
— Брайан, поможете мне здесь? — позвала Авелин.
Они оказались вдвоем над одним из фонариков. Брайан присел, удерживая бамбуковый каркас, пока Авелин пыталась зажечь горелку. Ветер задувал спички, и ей приходилось наклоняться совсем близко к его рукам. Брайан чувствовал тонкий запах её волос — хвоя и мыло — и видел, как дрожат её ресницы.
— Держите крепче, — прошептала она, наконец поймав пламя.
Фонарик начал медленно надуваться, наливаясь мягким оранжевым светом. В какой-то момент, когда они оба перехватили каркас, чтобы запустить его, пальцы Брайана накрыли её ладонь. Кожа к коже. Всего на секунду, но в этой тишине касание показалось оглушительным. Брайан почувствовал, как она вздрогнула.
Авелин тут же отдернула руку, поправляя выбившуюся прядь, и её лицо, освещенное снизу пламенем, густо покраснело. Она не подняла глаз, сосредоточенно глядя на бумажный купол.
— Отпускайте, — выдохнула она.
Полтора десятка огней взмыли вверх. Это было красиво — как будто звезды решили вернуться домой. Брайан стоял, засунув руки в карманы, и чувствовал, как в груди странно щемит.
Авелин, согревая дыханием пальцы, подошла к Томми. Мальчик стоял чуть в стороне, задумчиво глядя на пустую бамбуковую заготовку в своих руках.
— Томми, — позвала она. — А где тот мальчик с лесопилки? Ты же хотел привести его.
Томми опустил голову и начал ковырять носком сапога снег.
— Я ходил к нему. Он за забором стоял, — тихо буркнул он. — Я ему говорю: «Пойдем, там леденцы и праздник». А он посмотрел на дом и сказал, что не может.
— Почему? Побоялся? — Брайан подошел ближе, чувствуя, как праздничное настроение моментально испаряется.
— Нет. Сказал, что отец не разрешает, — Томми шмыгнул носом. — Сказал, что если он уйдет со двора без спроса, папа его сильно накажет. И вообще выходить за ворота ему нельзя. Никуда и никогда.
Мальчик замолчал, и эта простая фраза — «никуда и никогда» — прозвучала в тишине двора неестественно тяжело.
Над головами всё еще летели искры, кто-то из детей звонко рассмеялся, но для Брайана праздник закончился. Он посмотрел на Авелин. От недавнего румянца на её лице не осталось и следа. Они оба понимали: в поселении, где все были на виду, за высоким забором лесопилки происходило что-то очень неправильное.
Весенний вечер, пахнущий хвоей и сахаром, вдруг обдал их могильным холодом.