4. Яблоки и Тишина. Часть 3
Рико замолчала. Она прикрыла глаза, и на её веках проступила сеточка тонких, как паутина, сосудов. Казалось, она не просто вспоминает, а заново вязнет в липких подробностях того года.
— Поселение — это болото, доктор, — её голос прозвучал глухо, будто доносился со дна глубокого колодца. — С виду тихая гладь, но стоит оступиться, и оно начнет затягивать. Чем больше ты бьешься, тем быстрее гнилая вода заливается в рот. Никто не слушал меня, хотя я годами доставала их детей с того света. Никто не верил Лавене. Вайнгир был «своим», местным парнем, плотью от их плоти. А мы... мы были чужаками, пахнущими порохом и чужим горем. Его ложь была им понятна, она была слаще нашей правды.
Рико тяжело оперлась на трость. Брайан заметил, как её пальцы с побелевшими костяшками нервно, почти яростно перебирают резьбу на дереве, словно пытаясь содрать с него лак.
— Лавена не выдержала. Насмешки на рынке, плевки вслед, укоры тех, кому она когда-то помогала в госпитале... В один день она просто собрала вещи и уехала в город. Сказала, что найдет работу, что Терену и Авелин здесь не место. Она хотела начать заново, где никто не знает её имени.
Рико резко открыла глаза, и Брайан невольно отпрянул — столько в них было ледяной, выжженной горечи.
— Но город не милосерднее этого места, Брайан. Город просто больше, а значит, в нём легче спрятать труп. Одинокая женщина без защиты, с двумя детьми и клеймом медсестры... — старуха горько усмехнулась. — Чуть меньше, чем через год, она вернулась. Посреди ночи, когда выл ветер, она ввалилась в эту дверь. Грязное пальто, стоптанные каблуки и глаза... пустые, как выбитые окна.
Рико сделала паузу, и Брайан почувствовал, как в горле встает ком.
— Она не произнесла ни слова, но от неё за версту несло дешевым, приторным парфюмом, которым в портовых притонах пытаются заглушить запах немытых тел. Под этим пальто был живот, который уже невозможно было скрыть. Город не дал ей шанса, доктор. Он просто подтвердил приговор Вайнгира. Она стала тем, кем её называли, чтобы накормить тех, кого любила. Город доломал то, что не успела выпотрошить война.
Голос Рико упал до свистящего шепота, от которого по коже пошли мурашки.
— Схватки начались через два дня. Я принимала их сама, здесь же, на этой старой кушетке, под свет керосинки. Так родилась Сия. Лавена даже не захотела взять её на руки. Она отвернулась к стене и зажмурилась. Для неё этот ребенок был не плотью, а чеком на оплату. Напоминанием о каждом потном матросе или пьяном лавочнике, который купил кусок хлеба для Терена и Авелин. Сия родилась в ненависти и густом, липком стыде. И, видит бог, она впитала этот яд с первым же вздохом.