4. Яблоки и Тишина. Часть 1
Рико не шевелилась. Свет лампы падал сверху, превращая провалы её глазниц в глубокие черные дыры, а морщины — в трещины на сухой земле. В этом свете она сама казалась частью обстановки, древним изваянием, которое внезапно обрело голос. Она долго, почти мучительно медленно смотрела на свои руки, лежащие на коленях — сухие, с узловатыми суставами и вечно дрожащими пальцами, — прежде чем заговорить.
— Вы смотрите на мои руки, доктор, и видите старость, — начала она. Голос её был лишен эмоций, ровный и холодный, как сталь скальпеля перед разрезом. — А я смотрю на них и вижу кровь, которая въелась в поры так глубоко, что её не вытравить никаким спиртом. Я была военным хирургом. Почти тридцать лет я зашивала то, что другие рвали в клочья. Вы в своей академии видели смерть на картинках, а я ела её на завтрак.
Брайан замер, боясь даже вздохнуть. Он ожидал чего угодно — семейных легенд, старческих жалоб на судьбу, — но не этого прямого, «коллегиального» признания, от которого по затылку потянуло холодом.
Она подняла на него тяжелый взгляд, в котором не было сочувствия.
— Я знаю, вы тоже были там. Недолго, — она почти выплюнула это слово, — но достаточно, чтобы отличать запах гангрены от запаха йода. Только ваша война — это эпизод, а моя — это пейзаж за окном всю жизнь. Она ведь никогда не кончается, правда? Просто иногда затихает, чтобы набрать побольше свежего мяса.
В голове Брайана пронеслись воспоминания о нескольких месяцах в полевом лагере: крики, грязь и вечная нехватка морфия. Но по сравнению с тем ледяным спокойствием, которое источала Рико, его опыт казался прогулкой по парку.
— Лавене, моей дочери, было пятнадцать, когда я взяла её в штабной госпиталь, — продолжала Рико. — Она была моей медсестрой. Совсем девчонка, но с железной хваткой. Она видела столько вывернутых внутренностей, сколько вы не увидите и за век своей практики. Она привыкла к смерти так же, как люди привыкают к дождю.
Бабушка Рико тяжело оперлась на трость, подавшись вперед. В её глазах отразилось пламя лампы, и на мгновение Брайану показалось, что это отблески далеких пожаров.
— В военном госпитале нет тыла, Брайан. Там нет безопасности, даже если фронт в десяти милях. Её взяли силой прямо в перевязочной. И сделали это не враги, не мародеры с большой дороги — а «свои же», те, кого мы латали по ночам. Герои, мать их, за которых мы пили спирт в редкие минуты затишья.
Рико на мгновение закрыла глаза, и Брайану показалось, что он слышит гул канонады в этой тишине — тот самый, привычный, бесконечный гул, который сопровождает их мир уже десятилетия.
— Она промолчала. Боялась меня, боялась позора... а может, просто не хотела добавлять мне лишней работы. В те дни у меня на столах умирало по десять человек в смену. Она видела, как я сплю стоя с зажимом в руке, и просто не посмела отвлекать меня своей «мелкой неприятностью».
Рико резко выдохнула.
— Она скрывала беременность до последнего, стягивая живот бинтами под формой. Терен родился в подвале, под грохот артиллерии, который никого уже не пугал. Мы вернулись в этот Дом не потому, что война кончилась — она просто на время отступила от этого берега. Дом принадлежал моему мужу, но это не имеет значения. Муж — всего лишь имя в списках безвозвратных потерь, каких миллионы. Дом был пуст, как и мы сами. Терен рос здесь, среди пыли и призраков госпитальных палат, которые Лавена видела в каждом углу.
Брайан сглотнул. Теперь «симметрия» Терена и его манера смотреть в пустоту обрели новый, страшный смысл. Это не просто невроз — это эхо бесконечной фоновой войны, переданное по наследству. Мальчик родился под канонаду и вырос в доме, где мать всё ещё ждала приказа к эвакуации.